Страница 53 из 84
И это.
Проблемы с бесплодием и даже с простой способностью к оргазму.
Торе всегда говорил мне не судить кого-то, пока я не узнаю, через что он прошел, чтобы добраться до этого момента. Выжившие бывают разных форм и величин, и не все они выходят по ту сторону своей травмы сияющими и яркими, с надеждой и обновленным оптимизмом.
Некоторые из них были похожими на Елену, сломленные, а затем склеенные воедино благодаря решимости и стойкости духа.
Стоит ли удивляться, что мир считал эту женщину стервой?
После всего, через что ей пришлось пройти, было просто чудом, что она вообще улыбалась.
Я подумал о вечере с Авророй, когда Елена преобразилась на моих глазах. Это было похоже на то, как медведица, вышедшая из спячки, озлобленная и слегка агрессивная по отношению к внешнему миру, поворачивается к своему детенышу и вдруг становится такой теплой и любящей.
Улыбка, которой она одарила Аврору, то, как она заставила ее почувствовать себя сильной, просто дав ей игривое прозвище.
Именно в тот вечер я обнаружил истинную, нежную изнанку своего бойца и бесповоротно решил, что она должна стать моей.
Не только для того, чтобы владеть ею, потому что такой женщиной, как Елена, невозможно владеть, и это было частью ее мощного очарования.
Мне нужно было обладать ею, чтобы понять ее. Чтобы иметь привилегию разворачивать слой за слоем, пока я не доберусь до ее сердца. Когда-то я думал, что ее душа застыла насквозь, ледяной сосуд, используемый только для перекачки крови по телу, но теперь я начинал понимать правду.
В Елене Ломбарди было так много любви. Она была переполнена эмоциями, и не знала, как скрыть эту уязвимость от людей, если только за маской ледяного безразличия и холодного презрения. Она не столько не доверяла другим этот нежный, разбухший орган, сколько не доверяла себе, чтобы использовать его.
Какая чертова трагедия.
Я смотрел на ее спящее лицо, чувствуя, как мое собственное сердце смещается в груди, тектонические плиты моей жизни колеблются, чтобы вместить новое присутствие, которое я не собирался отпускать.
В тот момент я не думал ни о своей Семье, ни о своих обязанностях, ни о рисках, связанных с романом с моим адвокатом, женщиной, которая ненавидела многое из того, что я любил.
Я думал только о масштабах задачи, которую ставил перед собой, и о том, с каким рвением я отправлялся на ее решение.
Чтобы победить ее.
Потому что я решил точно так же, как я решил раскрыть убийство моей матери и спасти Козиму от ордена Диониса, что я покажу Елене Ломбарди, что значит жить и любить беззаботно.
И я бы сделал это, любя ее.
Для начала мне просто нужно обманом заставить ее опустить щиты на достаточно долгое время, чтобы я мог попробовать.
Глава 20
Елена
Я проснулась от того, что кто-то сидел на краю моей кровати, положив руку мне на щеку. Сразу же я подумала, что это Данте, но аромат был не тот. Рука была грубой и широкой, как у мужчины, но в аромате чувствовались специи и мускус, а не яркий привкус лимона и перца, который принадлежал Данте.
Когда я отодвинула маску, я была потрясена, увидев своего брата, Себастьяна, сидящего на кровати рядом со мной.
Я не видела его несколько месяцев, но в этом не было ничего необычного. В конце прошлого года он переехал в Лос-Анджелес, чтобы быть ближе к съемкам фильма, и, хотя он часто навещал меня, я не всегда находила время, чтобы увидеться с ним, а он не всегда спрашивал. Между нами не было плохой связи, как между мной и Жизель, но имелась... настороженность. У нас обоих были демоны, и мы слишком несовместимы, чтобы надолго уживаться друг с другом.
Но увидев его в своей комнате, все еще не отошедшая от анестезии и эмоционально взволнованная тем, как операция повлияет на мою жизнь, я, к своему ужасу, почувствовала, что на глаза навернулись слезы.
— Patatino (пер. с итал. «картошечка»), — прошептала я сквозь осипшее горло, прежде чем осторожно попыталась сесть повыше на башне из подушек, чтобы придать себе угол в сорок пять градусов.
Его ухмылка была великолепной, но, опять же, все в близнецах было чистой красотой. Я запечатлела, как его золотые глаза в уголках складываются в очаровательные гусиные лапки и как его широкий, полный рот раскрывается в идеально симметричной улыбке. Его черные волосы были длинными на макушке и короткими по бокам — модная стрижка для одного из горячих молодых актеров нашего времени. Он выглядел, конечно, красивым, но и немного потерянным где-то в глубине этих тигровых карих глаз.
— Хей, леди.
Честно говоря, я забыла это прозвище. Он так давно не называл меня так ласково, леди Елена или синьора Елена, потому что я всегда укоряла его за манеры и приличия, пока он рос.
Мне было больно, и это было совершенно не в моем характере, но я поддалась импульсу и осторожно наклонилась вперед, обнимая младшего брата.
Он тихонько засмеялся мне в ухо, обнимая меня в ответ, прижимая к своей сильной груди, как будто я была ребенком. Я все еще помню, как в четырнадцать у него произошёл скачок роста. В один день он был маленьким тощим ребенком, ниже и худее меня, а в следующий момент я уже выгибала шею, чтобы посмотреть ему в глаза.
Слезы, упрямо отказывающиеся оставить мои глаза в покое, набухали в моих протоках и медленно скатывались с края век на щеки.
— Эй, эй, — прошептал он, его знакомый баритон с легким акцентом звучал мягко и успокаивающе. — В чем дело? Мне кажется, я не видел, чтобы ты плакала много лет.
Я слабо рассмеялась, отстранившись от него, вытирая слезы на щеках кончиками пальцев.
— Я бы сказала, что это из-за наркоза, но в последнее время я немного... не в себе. Наверное, меня застало врасплох то, как сильно я по тебе скучала.
Было больно видеть удивление на лице Себа, но я знала, что заслужила это. Я не могла вспомнить, когда в последний раз говорила ему, что скучаю по нему, не говоря уже о том, что люблю его или горжусь им.
А я гордилась.
Так гордилась им.
Так любила человека, в которого он превратился вопреки всему.
Слезы жгли мои глаза, но я не позволила им упасть.
— Я тоже рад тебя видеть, sorella mia (пер. с итал. «моя сестрёнка»), — наконец сказал он с искренней улыбкой, потянувшись за локон. — Прошло слишком много времени.
— Да, — согласилась я, прежде чем мне пришло в голову, что мы находились в квартире Данте в Верхнем Ист-Сайде. Как, черт возьми, Себастьян вообще узнал, что я здесь? — Как ты здесь оказался?
Юмор исчез с его лица, сменившись нехарактерной хмуростью.
— Данте ответил на твой телефонный звонок, когда я позвонил ранее, чтобы узнать, могу ли я остаться у тебя на выходные. Он сказал мне, что ты была в больнице и только что вернулась оттуда. Почему ты не сказала мне, Лена?"
Я поджала нижнюю губу, жалея, что не накрасилась, чтобы хоть как-то защитить себя от пристального взгляда этих глаз.
— Это мелочь.
— Лена, — предупредил он. — Ты шутишь? Помнишь, как ты практически оторвала мне ухо, потому что я не сказал тебе, что Леоне Валерия сломала мне указательный палец?
Я притянула его правую руку к себе и ущипнула за неправильно сформированную среднюю костяшку.
— Он так и не зажил как надо.
— Нет, — сказал он с красноречиво поднятой бровью. — Не зажил. Ты уже давно не рассказывала мне о своей боли, Лена.
Я опустила взгляд на его загорелую руку в своей, прослеживая линии на его ладони так, как я делала это, когда мы были детьми. У него и Козимы была одна и та же длинная линия эмоций, пересекающая верхнюю часть ладони. Они всегда были более эмоционально одарены, чем Жизель и я, у них всегда были наготове нужные слова и объятия.
— У меня теперь есть психотерапевт, — объяснила я, по-прежнему избегая его взгляда.