Страница 3 из 85
— Так вот, я приказал полку строиться. Опасался, что мне подчиняться не станут, но обошлось. Правда, десятка два, а может и три бойцов в лес ускакали. Я кавбригаде приказ отдал полк окружить, а броневикам велел позицию за спинами занять. Приказал эскадронным командирам людей к построению выводить. Мол, кто в строй не встанет, того дезертиром прикажу считать. Построились поэскадронно. И тут я приказываю: «Полк! Равняйсь! Смирно!». Ну, смотрю — полк по команде «смирно» весь замер. А тут я опять: «Сдать боевые знамена, врученные за храбрость!». Знаменосцы ко мне тронулись, знамена мне сдают, а я их товарищу Минину[1] отдаю. Смотрю — а у бойцов слезы в глазах появились. И тут я опять: «Клади оружие!» Ну, думаю, все. Щас хоть один карабин сорвет, стрельнет, а него глядя и другие. Ан, нет. Стали спешиваться, оружие на землю класть, а сами ревут, словно не мужики, а бабы. Кое-кто на коней сел, в лес поскакал, оттуда выстрелы послышались. Ну, вернулись, спешенных тащат на веревках, человек пять. А потом, я такого не ожидал — половина бойцов на колени бухнулась, ревут, словно белуги, а вторая половина начала своих скручивать и вязать. А потом, когда повязали человек двести, если не больше, сложили их на земле, кричат — товарищ командарм, вот они, злодеи. Эти, грабили и насиловали, и нас подбивали. Виноватые мы, что повелись. Расстреливайте нас всех, но только отдельно. Мол, провинились они, что там говорить, но не хотят, чтобы их вместе с предателями и мародерами вместе стреляли. И что тут сказать? Я тогда говорю — связанных я с собой возьму в штаб армии, там разбираться станем, знамена тоже пока в штаб. А оружие забирайте, кровью своей искупите, тогда и знамена верну.
— Семен Михайлович, сколько связанных было? — поинтересовался я.
— По головам я их не считал, но человек триста. Сорок — самых отпетых, я приказал расстрелять, а остальных в другие полки отправил.
Я не стал выяснять, как командарм распределял — кто «отпетый», подлежащий расстрелу, а кто нет, ему виднее.
— Спасибо товарищ Буденный, — сухо поблагодарил я командарма, намереваясь отпустить того с миром, но потом спохватился: — Да, а сами-то вы как считаете, отчего шестая дивизия взбунтовалась?
— Так это, само собой, если нам две недели жрать нечего, кони не кормлены, то кто угодно взбунтуется, пойдет мародерствовать, — отозвался Буденный. — В интендантской службе одни жиды собрались, все на сторону пустили.
— Товарищ Буденный, а если без антисемитизма? — мягко сделал я замечание командарму.
— Ну, если без антисеметизьма, — раздумчиво погладил усы Семен Михайлович — Тогда даже и не знаю.
— А не могли в дивизию проникнуть агенты Петлюры или Врангеля? — осторожно поинтересовался Калинин, приходя на помощь командарму.
— Да откуда им взяться-то? — пожал плечами Буденный. — Все хлопцы проверенные, все свои. Мы же так быстро наступали, что никаких агентов быть не должно.
— А если это агэнты батьки Махно? — предположил вдруг Сталин. Посмотрев на меня, спросил: — Как ви считаете, Владимир Иванович?
Я оценил, что Сталин назвал меня по имени-отчеству. Читал, что обычно он именовал всех строго по фамилии. Но я решил, что самого Иосифа Виссарионовича следует называть так, как принято.
— Мне кажется, товарищ Сталин, что правы и вы, и товарищ Буденный. Конечно же, немалую роль — подчеркиваю, отрицательную роль, сыграли снабженцы. По возвращению в Москву подниму вопрос на коллегии — является ли это злым умыслом или простое головотяпство? Думаю, подключить к расследованию наркомат юстиции.
— Даже если это головотяпство, то виновные все равно должны понести наказание, — сказал Калинин. — Я со своей стороны тоже займусь этим делом.
— Разумеется, Михаил Иванович, — кивнул я. — Но в тоже время, в дивизию могли проникнуть агенты батьки Махно.
— Какие агенты? Какой Махно? — снова взвился Склянский.
— Махно — это который в Гуляй-поле, — любезно пояснил я Склянскому.
— А наши кавалэристы, они всэ нэмножко махновцы, — улыбнулся Сталин.
Вот, вроде бы, неглупый человек Склянский, а дурак. Пытается сделать виноватыми руководство армии, не понимая, что в этом случае станет виноватым и он сам вместе со своим патроном.
Нет, пора заканчивать прения. Я обвел взглядом присутствующих и сказал:
— Мне кажется, товарищи, мы можем отпустить товарища Апанасенко. Ему нужна медицинская помощь.
Тут встрепенулся командующий армией.
— Ничо, отлежится, — бодро сказал Семен Михайлович и приказал конвоиру: — Ты это, Еремеев, Апанасенку ко мне отведи… У меня там и лекарства малость осталось. А, ладно, я щас сам провожу.
Буденный уже собрался выходить, поэтому мне пришлось призвать его к порядку.
— Семен Михайлович, вашего начдива доведут и без вас, а мы без вас не обойдемся, — строго сказал я и, поймав тоскливый взгляд командующего Первой конной, улыбнулся: — Пять минут всего, потерпите.
Будущий маршал вздохнул и уселся на свой табурет.
— Семен Михайлович, сколько времени Апанасенко пробыл в должности начдива? — поинтересовался я.
— Дык… — призадумался Буденный. — Месяца еще нет.
Я посмотрел на Склянского.
— Эфраим Маркович, стоит ли говорить о суровом наказании, если Апанасенко не имеет опыта работы? И комиссар дивизии, как мне известно, занимает должность не больше месяца. Как им удерживать в руках людей, если они их толком не знают?
— Если товарищ Троцкий доверил Апанасенке такой ответственный пост, он обязан справиться, — твердо сказал Склянский. — Если нет — его следует примерно наказать. Малый стаж — это не повод для избежания наказания. Поэтому от имени РВС республики я требую для начальника шестой дивизии самого сурового наказания — смертной казни.
— Хорошо, — кивнул я. — Ставим вопрос на голосование. Кто за то, чтобы расстрелять Апанасенко? Кто против?
Как уже догадались, «за» выступил лишь Склянский, а все остальные против.