Летящий с ангелом

Глава 1

(прп.Варсонофий Оптинский)

Как бедны все слова земные!

Кто, пройдя этот мир, унесся

(Преп. Симеон Новый Богослов)

Братьям моим, обреченным жить в раю, посвящается эта повесть.

Часть 1 Когда ангелы нас водили

Рождение

"Час зачатья я помню не точно, -- пропел как-то Высоцкий, -- значит, память моя однобока". Так красиво сказать, тем более пропеть, я не могу. Потому что, мне кажется, я... помню.

Но касания вечности помню. Мне нравится рассматривать их, как семейный альбом. Только фотографии от времени обычно блекнут, а воспоминания о главном становятся все более яркими и ценными.

Неделю они молчали. Отец пропадал на работе. Мама лечилась "трудотерапией": стирала, штопала, ежедневно убирала квартиру. Они очень любили друг друга. Эта ссора их утомила. Обычно они легко прощали. Они сами не могли понять, почему на этот раз им так трудно было сделать шаг навстречу и помириться.

-- Я больше не могу без тебя, -- выдохнул он чужим голосом. -- Прости меня, пожалуйста.

Они смущенно обнялись. Вдруг между ними будто проскочила искра, их обожгло. Они оказались в центре мощной вспышки...

Когда я почувствовал приступ одиночества, ко мне явился Вестник. Он будто состоял из света. От него исходила добрая сила и дружеское участие. Он протянул мне руку и позвал с собой. ...Что-то произошло. Я стал вдруг легким и подвижным.

Мне никто ничего не рассказывал, но я все узнавал. Здесь я чувствовал себя дома. Меня окружало то, что я любил. Видел и слышал то, что мне нравилось. И еще я... летал! Стремительно и свободно, легко и беззаботно.

-- Еще один полет над рекой! -- умолял я, чуть не плача.

-- Но там темно, -- показывал я в место своего обитания. -- А здесь так красиво!

Я взлетел ввысь и парил над рекой. Снижался к самой глади воды, проникал в ее упругую толщу и, коснувшись дна рукой, выныривал и почти вертикально взмывал в глубокую синеву. Я знал, что мне предстоит вернуться на землю и пройти испытания. Отсюда земля выглядела особенно сумеречно и душно. Поэтому я про запас жадно впитывал свет и наслаждался полетом.

Однажды снаружи моей темницы раздался голос. Он мне показался таким ласковым, родным, и я понял: со мною говорит мама. Чуть позже раздался голос погуще, наверное, папин, но он тоже мне понравился. Я понял, что меня любят и ждут, когда я выйду из темноты и познакомлюсь с ними. От радости я задергал руками, а снаружи раздался счастливый смех: "Он впервые зашевелился!" С этого момента ко мне обращались, как к личности. Я с нетерпением ждал выхода в свет.

Мы смотрели друг на друга и не могли налюбоваться. Мама бережно гладила меня, улыбалась и говорила ласковые слова. Мне же было не по себе: надо же, знакомлюсь с самым дорогим человеком, а сам такой опухший, сморщенный, глазки заплывшие, тело синюшного цвета, на животе висит обрезок кишки в зеленке, слова сказать не могу, все больше ору, как резаный... Но мама любила меня и такого! Представляете, как это открытие меня приятно поразило. Не думал, ох, не думал, что на земле возможна такая любовь. А здесь, кажется, ничего, жить можно.

Иногда мне снились мои полеты по необозримым светлым просторам. Но все это отходило куда-то вдаль. А однажды я очень загрустил, и мне захотелось вернуться в прошлое. Тогда я услышал голос Вестника. Он просил учиться терпению и обещал скоро появиться рядом.

-- Сколько же их будет? -- спросил я.

-- Вестник, ты меня не оставишь? -- спросил я, наверное, очень жалостно.

-- И каково быть тезкой Андрея Критского? -- спросил я.





Взрослые не всегда меня понимали. Например, склоняется ко мне папа, а за его левым плечом я вижу страшную черную физиономию с лютыми глазами. Я, конечно, зову моего Хранителя, причем у меня это получается в виде натужного крика. Появляется мой светлый защитник, прогоняет страшилище. Хранитель мне улыбается, успокаивает. Мама при этом сурово отодвигает папу и повисает надо мной. Я улыбаюсь беззубым ртом. Мама считает, что я улыбаюсь ей, а папа обижается. Иногда я без видимых причин заливался счастливым смехом и дрыгал конечностями. Родители только пожимали плечами, отзываясь улюлюка-ньем и "козой" из пальцев. Истинная причина моего восторга состояла в том, что Ангел играл со мной.



И детсад, и двор наш -- утопали в зелени деревьев и кустов. Всюду красовались цветы: на клумбах, палисадниках, балконах. В погожие дни все это растительное благолепие наполняло ароматами воздух и радовало глаз. Детям позволялось все, кроме как ломать цветы и бить оконные стекла. За порядком старшие следили строго и чуть что вели к родителям на взбучку. Так нас приучали уважать труд, вложенный в создание красоты. Да и нас с малолетства приобщали к труду. Во всяком случае, по вечерам и субботам мы с родителями частенько копались на клумбах и палисадах, собирали мусор и листья, поливали двор. Это доставляло удовольствие, потому что мы ощущали себя большой дружной семьей.

Но вот однажды сначала во дворе, а затем в саду появилась Света. Когда я увидел ее впервые, мне показалось, что это не девочка, а бабочка с прозрачными крыльями. От ее светлых волос, от зеленых глаз, от белого платья, от тонких рук -- исходило сияние. Девочки искали ее дружбы, мальчики сурово немели в ее присутствии, я же... Просто заворожено любовался ею, чувствуя, как глубоко внутри разливается теплая сладкая боль. Света вела себя необычно. Она ни в ком не нуждалась, не скучала, игры ее не увлекали. Это дивное создание могло часами сидеть, стоять, ходить, глядя перед собой. При этом на ее ангельском личике мягко сияла загадочная улыбка. Когда ей предлагали поиграть, она не отказывалась, спрашивали -- отвечала.

Когда пришла нянечка и стала нас поднимать, я молча помог Свете собрать раскладушку. Она не удивилась, и лишь вежливо поблагодарила. А после полдника она подошла ко мне и заговорила. Мало что помню из того разговора. Пожалуй, только то, что она приехала из приморского города и скучает по морю. Мы еще говорили о цветах, деревьях, горах, небе и ... запахе. Приятные ароматы могли нас обрадовать, а резкие запахи сильно расстроить. Я был уверен, что после того разговора мы стали друзьями, но ошибся. Уже на следующий день она смотрела на меня, как на пустое место. Я сильно переживал, а Света... Она ни в чем и ни в ком не нуждалась. Она снова витала в своих высотах и оттуда рассеянно поглядывала на своих воздыхателей.

Николай Васильевич жил этажом ниже. Он сильно страдал от боли в сердце. Иногда его тихая жена тетя Аня приходила к нам позвонить по "03" и вызвать "скорую помощь": "хозяин помирает". Иногда мама посылала меня в магазин купить им хлеба и молока. Тогда я заходил к ним, а Николай Васильевич предлагал о чем-нибудь поговорить. Сначала мне это давалось с трудом: в их доме, пропахшем лекарствами и кошками, я чувствовал себя неуютно. Но потом мы подружились, и я часто заходил к нему посоветоваться. Он умел ответить на любой вопрос понятно и спокойно.

-- Что, Андюша, влюбился? -- раздался хриплый голос снаружи моей акватории.

-- Заметно. Когда человек влюбляется, на его лице уживаются счастье и горечь. Только любовь умеет эти два чувства соединять.

-- Нет, соседушка, нормально. Что за человек, если он не любит? Так, головешка...

-- Ты видел мою старуху? Можешь себе представить, что эту старую развалину я любил всю жизнь. И сейчас люблю. Господи, как она будет жить без меня?..

-- У меня это в первый раз. Я не знаю, что делать.



-- Как это все красиво! -- вздыхала Света. -- Ну, почему у людей так не получается? Почему, люди все делают грубо?

-- Кто они? -- прошептала она.

-- Откуда ты знаешь, что это кто-то создал? -- Она смотрела на меня сбоку, но ее взгляд все время проникал куда-то глубоко мне в грудь.

-- И почему мы не летаем? -- Она глядела на полет стрижа.

-- Андрюш, ты ведь что-то скрываешь, -- заговорщицки протянула она. Я промолчал. Мне пока нечего было сказать.

-- Вот, папа, этот мальчик -- мой друг Андрюша.

-- Как-то все некогда... -- промямлил я. Вообще-то меня никто и не звал.

-- Хорошо. Обязательно зайду. Спасибо.

Он по-прежнему шагал в окружении толпы и для каждого находил доброе слово. Как это ему удавалось -- слышать и одновременно говорить со всеми? Мы водили его по нашим любимым местам: бассейн с большой каменной лягушкой, резная беседка со скамейками в окружении плакучих ив, живой уголок с петухом, морской свинкой и ежиком; и, конечно, песочница с белым речным песком. Здесь он присел на корточки и неожиданно предложил построить замок с башенками и рвом. И мы принялись за строительство.

Позже мы подружились семьями и стали бывать друг у друга в гостях. Моя мама полюбила маму Светы -- тихую блондинку восточной красоты с неожиданно смуглой кожей и вытянутыми темно-зелеными глазами. Словом, все складывалось как нельзя лучше, только наши отношения со Светой от этого не упростились. Она то открывалась мне и, казалось, не было никого ближе; то вдруг смотрела сквозь меня, я же мучился и холодел. Что рядом с ней было удобней всего -- это молчать. И смотреть на нее. И любоваться.

-- Что, брат, нелегко тебе со Светой?

-- Понимаю. Знаешь, даже я, случается, побаиваюсь ее. Мне кажется, что она знает о жизни больше любого взрослого.

-- Тогда и ты меня понимаешь. Но ты, Андрюш, ее не бросишь?

-- Вот это по-мужски. Ты надежный человек. На тебя можно положиться. Знаешь, вобщем-то Света очень одинока. Ее даже мы с мамой не всегда понимаем. Она как скрипка среди барабанов. Необычная девочка. Вот такая история.

В отпуск родителям удалось вырваться на море. Летели мы на самолете. Мне понравилась стюардесса Тоня: веселая, красивая, в белой блузке, от нее пахло цветами. Она склонилась ко мне и спросила, летал ли я раньше. Я сказал, что летал много раз, но на самолете впервые. Она внимательно посмотрела на меня и улыбнулась, как другу. Кажется, она меня поняла. Хорошо, когда тебя понимают! Самолет набирал высоту, мне заложило уши, я подвигал челюстью, разгрыз барбариску, восстановил слух и прильнул к иллюминатору.

-- А знаешь, Андрюша, какой там жуткий холод? -- спросила стюардесса Тоня. Она склонилась ко мне, обдав запахом свежести и дружеским теплом. -- Сорок градусов мороза. Представляешь? Бр-р-р!



До моря ходили мы пешком: хоть далековато, зато интересно. Пока идешь, столько всего насмотришься: тут собирали виноград, там жарили шашлыки, здесь лениво ругались или протяжно пели. В центре поселка стоял бетонный клуб с огромными витражами и дальше до самой набережной тянулся роскошный парк, обнесенный высоким металлическим забором. В первую же неделю мы заглянули в библиотеку, истоптали босиком побережье и тщательно облазили экзотические уголки парка. Мы постоянно пребывали в приподнятом, праздничном настрое-нии. Может быть, поэтому легко сходились с людьми. Во всяком случае, к концу недели у нас появилось множество знакомых.

После ужина мы "ходили в народ". Прилично одевались и шеренгой выдвигались на вечернюю прогулку. Собирался народ обычно перед входом в клуб, на просторной площади с лавочками и кустами огромных роз. Здесь мы встречали знакомых, обсуждали новости, решали, идти в кино или на прогулку в парк. Отец подарил маме настоящий китайский зонтик из бамбука с цаплями и такой же веер. В шелковом платье под зонтом, веселая и красивая, она ступала, как кинозвезда, и веером посылала в меня аромат сладких духов. Папа ласково поглядывал на нее, обжигая взглядом прохожих мужчин, а я... так сильно любил родителей, что даже признаться им об этом не мог.

Разгулявшийся хозяин -- полный украинец с бурым лицом -- попросил нас "прынэсты" с бахчи парочку "харбузов". На бахче мы обнаружили примерно сотню арбузов и растерялись: какие выбрать. Тогда Санька из Казани, наш заводила, вспомнил, как на рынке продавец вырезал треугольник и показывал цвет мякоти. Мы получили инструк-цию и стали делать треугольные надрезы на всех арбузах. При этом обнаружилось, что у всех мальчишек имелись собственные ножи. Чтобы добру не пропадать, мы съедали мякоть с надреза, а корку деликатно вставляли на прежнее место. Так из всех надрезанных арбузов, мы выбрали два и принесли взрослым, за что нас бурно похвалили.

Наутро к нам зашли знакомые из Саратова с чемоданами в руках и весело рассказали, что утром хозяин обошел участок и обнаружил следы преступлений. Особенно по его нервной системе ударило уничтожение урожая на бахче и в саду. Он оплакивал убытки и допивал остатки мутной чачи и пурпурной "Лидии". А отдыхающих, четыре семьи, всех подчистую выгнал. Наша добрая хозяйка вспомнила, что завтра семья из Челябинска освобождает комнату на втором этаже. Ночь до завтра можно переночевать в шалаше, что на краю бахчи. Так саратовцы были спасены от бездомности, а мы получили новых соседей.

Отпуск пролетел как-то очень быстро. Последние два дня я подолгу сидел на краю скалы и запоминал море. Его цвет, блеск, освещение постоянно менялись. Оно дышало и замирало, хмурилось и улыбалось. Так же менялось и небо над морем. Иногда солнце, зашторенное облаками, испускало мощные потоки искрящихся лучей, которые проливались в морскую пучину золотыми струями. Запомнилось, как однажды полнеба мирно голубела, в то время как на другой половине клубились тяжелые тучи и блистали молнии. Любуясь грандиозными картинами воды и воздуха, я томился, думал о Свете и понимал ее скучание по морю. Мне и самому эти воспоминания долго не давали покоя.

В школе мы со Светой учились в разных классах. Это нас неожиданно сблизило. Она подходила ко мне на переменах, мы сидели на широком подоконнике и вместе смотрели, как за окном строился большой дом. Мама Светы -- Лидия Михайловна -- работала в нашей школе учительницей английского. Как-то раз она предложила нам вместе брать у нее бесплатные уроки. В течение двух лет я три раза в неделю ходил в их дом, и мы разговаривали только по-английски. Светлане язык давался труднее, но она нисколько этим не смущалась. Ей было все равно. Иногда после уроков Света приглашала меня поиграть дома или погулять во дворе, а иногда бесцеремонно выпроваживала, и я понуро уходил.

Мы приехали на базу отдыха на берегу реки и перенесли вещи в просторный дом с четырьмя комнатами и большой кухней. Участок ограждал высокий дощатый забор. Вместо обычных огородных грядок здесь росла трава, а вместо садовых деревьев -- могучие сосны.

На прогулке по берегу реки, я рассказал Свете, как отдыхал в пионерском лагере. Там все было пропитано густым запахом карболки. Кормили плохо, невкусно, фрукты давали зеленые или гнилые. Нас дважды сводили искупаться на реку и в поход к памятнику войны. Остальное время дети слонялись по лагерю и кормили прожорливых комаров. Однажды скуки ради мы устроили политическую демонстрацию. Взявшись за руки, маршировали по лагерю и скандировали: "Свободу неграм Америки!", "Долой агрессивную военщину!", "Да здравствует наше счастливое детство!" Нас за это наказали мытьем общего туалета и сбором мусора. Почему -- мы так и не поняли. На родительский день я умолял забрать меня домой, за что меня обругали родители, а потом и лагерное начальство. Единствен-ное, что меня спасало от тоски, это чтение. Я брал книгу и забирался на прожекторную вышку, где комаров было меньше. С тех пор слово "лагерь" вызывало у меня спазмы горла. Поэтому, когда на следующий год папа сказал, что меня за отличную учебу и примерное поведение премировали путевкой в "Артек", я молча встал и сбежал на развалины. Там, лежа на траве, я планировал кругосветное путешествие пешком и напряженно вспоминал географию. Разыскали меня поздним вечером и надавали подзатыльников. Но больше это страшное слово в нашей семье не произносилось. Со слов "запах карболки" до последнего слова "лагерь" Света мне сочув-ствовала, как настоящий друг. Я ждал от этой поездки чего-то важного.

-- Да. Со мной это было два раза, -- признался я. -- Понимаешь, мне вдруг кажется, что я никому не нужен. Будто я всем чужой. Тогда встаю и ухожу из дома путешествовать. Это страшно, это интересно! Идешь никому неизвестный, никому не отчитываешься. Идешь в дальние страны в загадочные места.

-- Не знаю. Так получалось... Меня ноги сами домой приводили.

Те два дня казались сказкой. Мы собирали грибы и ягоды, купались, играли в волейбол, пекли на костре картошку. Бродили по берегу и говорили с рыбаками и пастухами. Один рыбак как раз выгружал из лодки добычу: корзину карасей размером с мужскую ладонь. Когда я восхитился уловом, он ухмыльнулся: "Да разве это рыба! Так, лягушка". Вечером разожгли костер и пекли картошку. Когда на черном небе зажглись яркие звезды, мы со Светой забрались на крышу и просидели там допоздна. Говорили почему-то шепотом, и снова стали друзьями. Света рассказала, как она видела ночное свечение моря. Папа ей тогда объяснил, что это скопление мелких рачков наподобие светлячков, а ей казалось, что Млечный путь купается в море, чтобы ярче светить и указывать путь кораблям.

-- У них что, есть крылья и жабры? -- прошептала взволнованно Света.

-- Да, понимаю, -- неуверенно прошептала она. -- А ты что... тоже их знаешь?

-- Ты рассказывай, Андрюша, -- попросила она кротко.

Меня будто несло под тугим парусом по волнам моей "фантазии". Я не знал, откуда мне это привиделось: во сне или сам выдумал. Просто говорил, что было на уме, и эти картинки оживали передо мной. Нас окружала черная ночь, а мне казалось, что все вокруг залито мягким светом. Я поглядывал на Свету и понимал, она чувствует то же самое. Мы сидели на теплой крыше, взявшись за руки. И мы... летали!





Юра уговорил меня записаться в фотокружок. Мы стали бегать всюду с фотокамерами, "снимать" все, что стоит и движется. В темно-красной лаборатории затаив дыхание, наблюдали как на белой бумаге, погруженной в проявитель, появляется изображение. Это увлечение не мешало нам паять радиоприемники, чтобы по ночам под одеялом слушать запретную джазовую музыку, читая при этом с фонариком детективы.

Меня больше всего тянуло на природу, где много воздуха, света, воды -- жизни. Как-то на день рождения мне подарили китайский фонарик с круглыми батарейками. Мы с Павликом его покрыли гидроизоля-цией -- залепили щели пластилином -- и со старой корзиной уходили на реку. Вечером, когда в глубине воды сгущалась черная тень, мы ставили на дно корзину с кусочками мяса. В корзину опускали на веревке горящий фонарь и... поднимали глаза к небу. Над водой витали влажные запахи тины, рыбы и бензина. Позвякивали лодочные цепи, вяло плескалась рыба, где-то далеко гудела электричка, а над нами загорался таинственный Млечный путь.

-- Для красоты, наверное, -- пожал он плечами.

-- Да. А ты думаешь, этого мало?

-- Ну, что будем поднимать? Там раков уже наверное!..

Наше созерцание нарушила Ира. Она неожиданно вышла из фиолетовых кустов с розовой кастрюлей в руках: "Мальчики, я подумала, может, вы голодны. Вот, поешьте бабушкиных щей". Мы сурово зашикали на нее. Вздохнули, взяли протянутые алюминиевые ложки и стали прямо из кастрюли хлебать холодные щи с блестками застывшего жира. Вообще-то мы их не любили. Вот окрошка -- да. Особенно, если с огурцами и с ядреным домашним квасом. А что щи... Там эта капуста, вареный лук -- все какое-то скользкое... Нет, щи -- только из-под палки, с горчицей и с видом на парочку поджаристых котлет.



Всю следующую неделю я думал о хрупкости человеческой жизни. Во мне появилась острая жалость к людям и к самому себе. Как же так, вот мы ходим, едим, учимся и работаем. У нас есть кино, книги, летом цветы и зимой снег. Мы влюбляемся и дружим, мечтаем и тоскуем, смеемся и плачем. И вдруг заболеваем, или подходит убийца, или война, или кирпич на голову, или машина задавит -- и все, конец! А куда девается наша любовь, мамина нежность, суровая отцовская дружба, пение птиц, шелест дождя, скрип снега под ногами, сладкое томление и счастье влюбленности -- это что, сгинет? Все напрасно? Но ведь в этой жизни все так разумно, правильно, красиво. Не может быть, чтобы смерть все это могла уничтожить. Нет, невозможно!

-- Знаешь, Андрюха, ерунда все это.

-- Ты же сам сказал, что жизнь разумна и правильна. Значит, и этот вопрос со временем решится. Что ж тогда волноваться?

-- Глупый ты, что ли, -- вздохнул Дима, небрежно "съев" слона. -- Как учит мой великий папа, вопросы надо решать в порядке поступления. Хочешь хрустиков? Нет? Тогда отстань.

-- Вот это я понимаю, -- сказал Дима. -- Частный предприниматель. Бизнесмен. Это человек из нашего будущего.

-- Ты не понимаешь! Он сейчас вернется домой, переоденется в белый костюм, сядет в белый лимузин и поедет в фешенебельный ресторан слегка развеяться.

-- У капиталистов так принято.

-- Ой, да успокойся ты! Слушай, не закапывай в могилу, -- зашипел Дима, потом закатил глаза и продолжил: -- белоснежную мечту моего босоного детства.

О, нет! Совсем не простым оказался мой путь... Как всегда, на его извилистой траектории таилось множество препятствий! Так, мне пришлось сыграть партию в пинг-понг, потом снять с дерева толстого глупого кота, потом помочь Юре распилить старинный фотоаппарат, потом залезть на крышу гаража и сбросить оттуда малышне застрявший мяч. Я споткнулся, упал, расшиб колено и залепил его листиком подорожника. Наконец, мне удалось дойти до гастронома и выстоять две очереди: сначала за молоком, потом за хлебом. Все это время я смотрел на людей и, как в кино, видел их будущее: этот умрет от болезни, эта утонет, этот сгорит на пожаре, эта упадет головой на острый камень -- и все, все! умрут. Выходя из гастронома, в зеркальной витрине увидел я свое отражение и подумал: "Вот этот мальчик тоже умрет. И даже, может, сегодня и очень страшной смертью". Потом показал ему язык, на что зазеркальный двойник, ответил мне примерно тем же.

Вдруг я резко остановился. У дороги, под большим кустом на пеньке сидел старый солдат с медалями на груди. Он печально, как брошенная собака, смотрел на прохожих. Я отыскал в кошельке медную монетку и положил ее в старую кепку у деревянного протеза. Нищий поклонился мне и серьезно произнес: "Дай Бог тебе здоровья". От него до дома я почти бежал. Отдал маме сумку с кошельком и попросил монетку для нищего. Она протянула мне три серебряные монеты и погладила по голове. До угла дома я бежал, потом остановился, перевел дыхание и перешел на шаг. Вот он -- сидит еще. Я подошел, нагнулся и, снова глядя на страшную деревянную колоду протеза, бросил монеты в кепку. "Дай тебе Бог здоровья", -- услышал я и поднял глаза на инвалида. Он улыбался мне, как старому знакомому.

-- Андрейка, да на тебе лица нет. Что случилось?

-- Там нищий, -- махнул я рукой. -- Он мне сказал "Дай Бог тебе здоровья".

-- Не знаю, -- пожал я плечами. -- Но мне стало очень хорошо.

-- А нам в школе говорили, что Бога нет.

-- А вот я пришел с таким вопросом. Мне кажется, что в этой жизни все разумно и правильно. Но тогда почему люди умирают? И куда девается то, ради чего они жили?

От этих слов во мне что-то сильно качнулось. Словно туман на миг рассеялся, и я снова увидел, как летаю по светлым безбрежным просторам. Я сидел завороженный и счастливо молчал.

-- Да. Мне так хорошо! Спасибо вам.

На День Победы нас одевали в белые рубашки и загоняли на сцену. Перед этим недели две мы разучивали стихи, исполняли оратории, учились красиво маршировать и подносить цветы. И если репетиции доводили нас до полной тупости, то в День Победы на нас сходило какое-то озарение. Сцена, убранная цветами, лучи прожекторов, громкая торжественная музыка, общее волнение -- все это приподнимало над суетой, и мы так читали! Так пели!

В перерыве перед военным фильмом нам позволялось зайти в буфет и бесплатно выпить по стакану лимонада с пирожным. Там же сидели ветераны и пили не только лимонад. Они подзывали нас к себе: "Ну-ка, пианары, скажите заслуженным героям, как вы живете? Хорошо ли учитесь? Слушаете ли старших? А ведь мы за вас кровь проливали. За вас мерзли в окопах..." Что тут скажешь, когда так и было. Мы смущенно обещали учиться еще лучше, слушаться еще послушней, дружить еще дружней. Но чего-то нам не хватало. Между нами стояла стена: они, за нас воевавшие, находились по одну сторону, а мы, дети мирных лет, обязанные им самой жизнью -- по другую стороны той стены. Тогда я жалел, что среди сидящих в зале, пьющих в буфете, курящих в туалете, гуляющих в фойе -- нет моего нищего старика. Мне очень хотелось увидеть его ветхую гимнастерку, деревянную колоду и такие умные, добрые, печальные глаза, услышать волшебные слова: "Дай Бог тебе здоровья".

Летом нам удалось навестить маминых родичей, что жили в деревне. Ехали мы туда сначала поездом, потом автобусом и еще на телеге. Дом, в котором жила тетя Нюра, стоял на самом краю леса. После привычных загородных дачных поселков здешняя природа поразила нас необычным богатством. Мой двоюродный брат Коля, взрослый мужик, пригласил меня сходить "по землянику". Мы только вошли в лес, прошли метров сто и вот она: огромная поляна, сплошь красная от крупной душистой ягоды. Тоже было и с грибами. За полчаса мы набрали по ведру отборных боровиков и белых груздей -- других тут не собирали. На рыбалке за полчаса выуживали пяток огромных лещей.

Случилось это на пятый день. Тетя Нюра повела маму на кладбище. Я напросился идти с ними. Кладбище находилось на противоположной окраине деревни. По дороге женщины говорили о крестьянском восстании, жестоко подавленном комиссарами. На кладбище мы подошли к огромной братской могиле, в которой покоились двести пятьдесят селян. Тетя Нюра ласково гладила густую траву на могиле и тихонько выла: "Ироды, сколько душ погубили..." Мы долго обходили кладбище. Наши родственники покоились там и тут, под разными холмами. Их объединяло одно: на могилах стояли кресты. Не памятники с красной звездой, обычные для городских кладбищ, но кресты -- величественные, живые, родные...

Тетя Нюра стала рассказывать, как жили "до красных". Оказывается, деревня эта была крупным селом. Имелись здесь церковь о пяти главах, кирпичный и кожевенный заводики, две мельницы. Народ жил богато и вольно. Держали большие стада скотинки, разную птицу, пасеки. Два раза в год снаряжали ходоков в святые места: в Палестину, на Афон, в Сергиеву Лавру, в Киев, Печоры... Если там пьяница какой завелся или девка загуляла -- это бывало, конечно, но таких сразу на сход -- и на тебе, голубчик, на пряники: или из села прочь или за ум берись, а народ честной не срами! А так вообще все было хорошо: и работали сообща, и праздники отмечали вместе, и в церковь ходили. А как эти ироды красные нагрянули, так всему конец. Только огонь, кровь да слезы горькие.

Утром я помогал тетке пропалывать огород: трава на грядках росла мощно, и ее нужно было подсекать через день. Для меня это стало чем-то вроде зарядки. Вдруг я выпрямился и сказал:

-- А давай, -- весело отозвалась она, -- только больно-то не заливай.

-- Да ты знаешь, Андрюш, о чем ты сейчас рассказывал?

-- Нет, племянничек дорогой, это Царство небесное -- вот что такое.

-- Знамо дело, на небесах, в раю.

-- Видать Ангел тебя водит по небесам. А как еще?

-- Не бойсь, Андрюш, все поймешь. Ангел тебя не оставит. -- Потом снова подняла глаза к синему небу и тихонько запричитала: -- Вера-то, вера, снова в народ возвращается. Слава Богу! Ох, и порадовал ты меня.



Бывало так. Ляжет снег -- белый, сверкающий, пахучий; укатают его машины. Мы наденем коньки и с клюшками в руках носимся по улицам между машин, пасуя друг другу шайбу или консервную банку. Ярко горят уличные фонари, тысячи окон в домах. Свет отражается от белого льда, голубоватого инея на ветках. На небе -- звезды или светлый свод из облаков, как в пассаже. Легкий мороз освежает гортань. Или бегаем по парку на лыжах. Или во дворе выбиваем ковры на снегу, прыгая по ним и кувыркаясь, чтобы веником смести грязный снег и снова засыпать ковер белым, пушистым. Мы выкрикиваем что-нибудь по очереди. И обязательно кто-то первым вспомнит лето, следом второй, третий... Кругом зима, а мы возвращаемся в лето, осень, в деревню, на море.

Как можно валяться в постели, когда столько дел впереди! Что-то такое жило во мне, в нас... Мы проживали каждый день жадно, с интересом... Это походило на разведку боем. Нам до всего было дело. Мы подспудно искали свой жизненный путь. Почему-то нас не оставляла уверенность: мы обязательно найдем, что ищем. Мы победим.

Вот и в тот день мы вчетвером пошли на развалины играть в войну. Мы бегали, кричали: "Тух-тух! Ды-ды-ды! Юрик, ты ранен. Куда пошел? Падай! Ирка, быстро неси бинты и перевяжи раненого" -- "Не хочу медсестрой! Я командиром буду!" -- "Тогда иди к девчонкам и командуй, сколько хочешь, задрыга". -- "А я бабушке пожалуюсь!" -- "У, сексотина, брысь отсюда!" Словом, все было, как обычно... Когда собрались уходить, Павлика с нами не оказалось. Мы подумали, что он убежал во двор, и спокойно пошли туда сами. Но нашего верного боевого друга там не было. Зато его искала мама с испуганными глазами. Мы вернулись на развалины и прочесали местность. Его там не было.

И вдруг я увидел его. Павлик сидел на лавочке у нашего подъезда. Я подбежал и закричал:

-- Извини, -- сказал он тихо. -- Сначала я обиделся и хотел вас проучить. А потом...

-- Я видел отца. Он вернулся.

-- Я боюсь его, -- признался он. В трусости он мог признаться только мне, своему другу. У нас не принято было трусить, бояться. Отец его был преступником. Он почти все время сидел в тюрьме после воровства или воровал перед посадкой в тюрьму.

-- Пойдем.

-- Пришел, змееныш, -- прошипел он, не отрываясь от телевизора.

-- Это еще что за шмакодявка?

Он встал и подошел ко мне. Его большая сальная пятерня легла на мое горло.

-- Души, гад! -- просипел я сдавленным горлом. -- Всех не передушишь, фашист поганый. За меня друзья отомстят. А тебе все равно не жить. Перо те в бок, баклан парашный.

-- Ладно, -- сказал он. -- Это... Я пошутил. -- Он сунул руку в карман мятых брюк. Вынул оттуда замызганный рубль и протянул почему-то мне.

Уже на улице мы обнялись с Павликом и вместе пошли на проспект. Мы победили. И победу нужно было отметить. Впереди маячили неоновыми огнями вывески кинотеатра и кафе-мороженого, бурлила толпа людей, "культурно отдыхающих" после работы.

Вторая возможность проявить мою новоявленную храбрость не заставила себя ждать. Недели через две мы с друзьями выходили из детской спортивной школы -- ДСШ -- куда я ходил в секцию гимнастики. У нас было хорошее настроение: скоро соревнования, на которых присуждают разряды. И мы на этот счет имели самые радужные планы. Вдруг нас окружили пятеро парней, старше года на три-четыре, и предложили пройти за угол. Я знал, что за углом вся земля пропитана слезами, кровью и усыпана выбитыми зубами. Там выясняли отношения все драчуны района.

И снова меня окатило горячей волной безрассудной храбрости. Мне стало все равно, чем это кончится: попаду ли я в милицию, накажут ли родители, выбьют ли мне зубы и... так далее. Тело мое налилось кипящей кровью. Рот сам собой открылся, и я хрипло закричал: "Да я тебя разорву, гад!" И бросился на слюнявого с кулаками. От первого удара в лицо его развернуло, он оказался ко мне спиной. Следующий удар ногой пришелся ему пониже спины. Он взвыл и побежал. Я за ним. Моя нога несколько раз ударила его в ту же часть тела. Когда опозоренный противник скрылся в кустах, я обернулся. Наверное, вид мой был страшен: остальные четверо попятились. Я медленно пошел на них и был готов ко всему. Они бросились врассыпную. Я настиг одного и повторил удар ногой. Он растянулся и, закрыв лицо руками, заплакал, как девчонка.

Только Света стала меня избегать. Родители тоже скорбно молчали. Мне это не нравилось.

-- Да ты не волнуйся, Андрюш, -- ответил он спокойно. -- Я хоть и старый, но пока еще не глухой.

-- Понимаешь, мальчик, они обнаружили в тебе то, чего раньше не видели. Думаю, ты и сам не подозревал, что в тебе сидит такой зверь. Так ведь?

-- Ты знаешь, мне пришлось воевать. Чего только я не насмотрелся: и трусость, и храбрость, кровь, куски тел. Кто-то от страха шел на любую подлость. Кто-то зверел, от крови пьянел, как от вина. Эти сами становились похожи на зверей. Но не они одержали победу. А те, кто хоть и боялись, но сумели преодолеть свою слабость ради отчизны, народа, семьи. Но больше всего мне запомнилась сестричка. Ну, медицинская сестричка. Хрупкая такая, беленькая... Она ни разу за всю войну не выстрелила. Но как раненого из самого ада выносить -- она первая. И откуда только силы брались. У нее ручки тоненькие были, как у девочки. А вот, смотри ж ты, сотни людей спасла.

-- А вот при чем, -- вздохнул он с хрипом в груди. -- Ты обнаружил в себе внутреннего врага -- ненависть. Он пока сидел до случая в норе и носу не высовывал. Ждал. Но уже дважды он показал звериный оскал. Помнишь, я говорил, что у тебя сердце любящее? Так вот, Андрейка, не может в одном сердце жить любовь и ненависть. Ты должен выбрать: быть слабым и любить -- или стать сильным, но иметь злое, холодное, как лед, сердце. Что ты выбираешь?

-- Я выбираю любовь, -- неожиданно сказал я. Потом уверенно повторил: -- Да, любовь.

Я громко произнес обещание. И что-то во мне будто оборвалось. Что-то черное отслоилось и упало на землю. На миг показалось, что, меня окатило светом. Я тряхнул головой. На душе стало легко.

-- Почему?



Спускаясь утром по лестнице, я не бежал. Противный запах исчез, зато пахло лимоном и чем-то похожим на аромат "чайного гриба". После школы мама накормила меня обедом и повела в дом Николая Васильевича "попрощаться". Мое сердце сильно билось, во рту пересохло. В квартире толпились незнакомые люди. Говорили полушепотом. Мама обняла и поцеловала тетю Аню. Тут я услышал то, что мне запомнилось надолго. Всегда тихая, грустная тетя Аня вдруг улыбнулась, прикрыв ладошкой рот, и сказала маме: "Николаюшку-то священник отпевать приезжал. Да. Все по-людски сделали. Вот уж душенька его радуется сейчас".

Страх, оцепенение, тоска -- все прошло. В полном спокойствии во мне прозвучали слова: "Добрые люди не умирают, они уходят к Богу, в Его царство".





Мы всегда знали, к кому обратиться, чтобы "слегка перекусить". Аня смущенно открывала коробку с завернутыми в салфетку пирожными или булочками. Однажды Лидия Михайловна за чаем сказала, что в моем классе Анечка самая красивая девочка. Мне она такой не казалась: во-первых, очки с толстыми стеклами; во-вторых, слишком тихая и неприметная. Но если так сказала взрослая умная женщина... И я пригляделся к Ане. На самом деле, под стеклами очков обнаружились большие карие глаза с длинными ресницами, в лице ее угадывалось благородство, доброта и скрытый ум. Волосы у нее волнистые, красиво уложенные. Ну и это... фигурка, там, ножки и все прочее тоже ничего. Но, конечно, со Светой не сравнить, она -- вне досягаемости.

-- О, ужас, -- простонала, задыхаясь, Света. -- Как они живут в этой грязи.

Мы позвонили. Никто не откликнулся. Наверное, потому что там кричали. Я дернул дверь, она открылась, и мы вошли. Пришлось дойти до кухни, чтобы на нас обратили внимание. Квартира, как лестница и двор -- больше напоминала склад: всюду висело барахло, тазы, одежда; стояли старая мебель, тазы и ящики. Всюду витал кислый затхлый запах.

-- Я классный руководитель вашего Толика, -- вежливо ответила Лидия Михайловна. -- И предпочитаю, чтобы ко мне обращались на "вы".

-- А мы тут обедаем, -- с трудом подбирая цензурные слова, сказал мужчина.

-- Так он болеет.

-- А зачем она? У него соп... он простыл.

-- А чего глядеть-то? Он там, в комнате спит.

-- Нечего те... вам на него смотреть. Болеет дите и все.

-- А зачем нам милиция? Нам ее не надо.

В темной сырой комнате лежал мальчик, отвернувшись к стене. Лидия Михайловна присела на край кровати, ласково погладила его грязную голову и повернула к себе лицо. Под глазом и на лбу виднелись синяки.

-- Хорошо, Лидия Михайловна, -- тонким голоском ответил мальчик.

-- Ну-ка, выйдем, -- тихо сказала Лидия Михайловна. Мы вышли из комнаты и вернулись на кухню. Она глянула на детей и сказала им: -- Ребята, пойдите, погуляйте.

-- Послушайте меня внимательно, товарищи родители. Если вы еще хоть раз тронете Толика -- а я теперь буду наблюдать за ним и за вами. Так вот обещаю, что сделаю все возможное, чтобы отправить вас на скамью подсудимых за избиение детей, тунеядство и пьянство. Слышите! Я теперь вам покоя не дам. Да вы знаете, что Толик один из лучших учеников класса, у него способности, он добрый, отзывчивый мальчик. Я за него буду воевать, слышите!

-- Мама, давай возьмем Толика к себе. Я ему сестрой буду. Вот увидишь, мы с ним подружимся.

Пока они вслух рассуждали, я думал о том, как можно так жить, как эти несчастные. Кругом такая интересная жизнь, а они пьянствуют, сидят во тьме и ужасе. И еще я любовался Светой и ее мамой. Рядом со мной шли две женщины: одна умудренная опытом, взрослая, другая -- маленькая женщина, будущая мать.

-- Мамочка, что же это? Сколько несчастья, сколько беды вокруг. Причем дети? Почему им-то мучиться?



Мама даже ругаться не умела. Ей было трудно просто повысить голос. Когда мы с отцом чем-то ее огорчали, она могла промолчать, даже всплакнуть в уединении. Мы тогда переживали, ругали себя последними словами и всегда просили у нее прощения. Все внутренние проблемы семьи сглаживала мама. Она была удивительно цельной натурой: мягкой, тихой, кроткой. Когда мне приходилось видеть ее больной, печальной, усталой -- у меня внутри все таяло от любви к этому ангелу. Тогда мне казалось, что я и дня не смогу прожить, если она умрет. Нет, уж лучше я умру первым. Нет -- пусть мы оба, в один день, в один миг, взявшись за руки...

-- Вот, сынок, пригласили нас на пляж.

-- Родители твоего Димы, -- вздохнула она, гася улыбку. -- Пойдем, поужинаем на природе.

В кастрюле белела вареная картошка в масле с укропом, в банках мерцали: салат-оливье, селедка в кольцах лука, маринованные помидоры с огурцами, на тарелках горками высились: котлеты, жареная курица, печеная рыба, вареные раки, яйца, свежие помидоры, сладкий перец и малосольные огурцы с чесноком. Конечно, отдельно в лотке -- фирменное блюдо: ассорти из колбасы четырех сортов с вкраплением корейки и буженины. Над всей этой композицией -- две бутылки домашнего вина.

-- Печеночка в сметанке. Берите, кушайте.

-- Зелень в майонезике: лучок, редисочка, укропчик, сельдерей.

-- Как нет? Вот вам, деточки, томатный, вишневый. А тут компотик. Кушайте, на здоровьице.

Поплескавшись, сели на пустую лавочку. Родители обсуждали что-то политическое. Мои вяло тыкали ложками в то, что поближе. Димины -- кушали с невероятным аппетитом, успевая говорить и предлагать новые и новые блюда. Мои казались тощими недоростками на фоне объемных животов напротив.

-- Это каким же?

-- А мы сегодня с Лидией Михайловной ходили по трудным семьям. Там картина другая. -- Я рассказал о своих впечатлениях.

-- А что не тупик?

-- Смотри, добрызгаешься, злостный антисоветчик.

Мои родители посмотрели на Диму с большим уважением и благодарно улыбнулись.

Но вот однажды в классе появилась "новенькая". Единственное свободное место имелось за моей партой. Меня словно обдало свежим ветром -- это рядом плюхнулась резкая, порывистая девочка, звали ее Валей. Она жила в соседнем дворе, что в торце нашего дома, за дорогой. Странный пустынный двор со странными жителями. Дом из бурого кирпича с черными от тени окнами. Говорили, что двор "держит" большая семья, состоящая сплошь из хулиганов. Так вот Валя оказалась из той семьи Кудриных.

-- Не совсем.

-- Посмотрим. А ты откуда перевелась?

-- Если очень нужно, то закончишь.

На следующий день Валя искоса смотрела на меня, и все порывалась что-то сказать. На перемене мы со Светой прогуливались во дворе. Нас обогнал сутулый Дима в облаке табачного дыма. Вокруг него прыгал, размахивая руками, Юра, обсуждая проект сборки лазера. Дима у нас в школе числился штатным вундеркиндом. В шестом классе скуки ради он одолел всю школьную программу. Деваться ему было некуда, экстернов не существовало. Теперь он для проформы ходил в школу, отсиживал уроки, учил французский, греческий, латынь и штудировал учебники третьего курса МФТИ -- самого умного в стране института. Наши учителя кон-флик--товать с ним опасались, поэтому закрывали глаза на его длинные растрепанные волосы и курение. Его эрудиция выходила далеко за рамки школьной программы, и еще никому из взрослых не удалось услышать от него "не знаю". Зато некоторые вопросы Димы ставили в тупик даже нашего физика, который, как известно, окончил физмат университета с отличием. Погова-ривали, что эти двое вундеркиндов -- стар и млад -- частенько запирались в лаборатории физкабинета и, попивая разбавленный спирт, в клубах сигаретного дыма планировали переворот в физике.

Света слушала меня, кивая невпопад. Солнечный свет, запутавшись в ее золотистых волосах, окружал лицо и плечи сиянием. "Она святая, -- думал я, -- у нее нимб над головой". Она улыбнулась чему-то своему, взяла меня за руку, как в детстве, и показала на летящего высоко в небе стрижа:

Стриж на секунду замер, закувыркался, сделал мертвую петлю и стал выписывать в воздухе спираль. Потом он спикировал на нас и со свистом пролетел буквально в метре от наших лиц. Я даже успел разглядеть полуоткрытый клюв и задорные черные глазки.

Из кустов выскочила взъерошенная псина и, оскалив клыки, зарычала и несколько раз угрожающе скакнула в мою сторону.

-- Как это у тебя получается? -- спросил я.

-- А мои... мои мысли ты слышишь?

-- Света! -- Я схватил ее за плечи и повернул к себе лицом. -- Послушай это.

-- Пойдем, -- отвернулась она. -- Сейчас перемена кончится.

-- Это от меня не зависит. -- Затем таинственно улыбнулась: -- Скоро ты узнаешь любовь одной девушки. Очень даже скоро.

-- Андрей, а что у тебя со Светой?

-- А она?

-- Что тоже?

-- Какая же я девушка, -- горько улыбнулась она. -- Я с пацанами дерусь и по деревьям лазю.

-- Хорошо, стану. Для тебя, Андрей, стану. Только помоги мне. Пожалуйста.

-- Ну, ты что, Андрей! -- ткнула она мне в грудь железным кулачком. -- Не дрейфь. Ты такой!.. Такой!..

И я стал диктовать, что ей нужно сделать. В гостях у Светы я попросил помощи. Они с мамой слегка удивились, но дали согласие. Во всяком случае, взяли на себя обучение Вали правилам этикета и умению подбирать одежду; ну, и, конечно, другим "маленьким женским тайнам". Из гардероба Светы, ее мамы и маминых знакомых некоторые наряды перекочевали в шкафчик будущей леди.

Уже через неделю у нее изменились ногти, прическа и одежда, через месяц -- походка, через два -- лексикон. От ее мальчишеской угловатости не осталось и следа. Мне казалось, что ее движения диктовались внутренними лекалами с мягкими округлыми линиями. Школьные учителя только диву давались: девушка училась на твердые "четверки", стала вежливой и послушной. Разумеется, успехи девушки они приписывали своему педагоги-ческому таланту. С родительских собраний Валина мама уходила со слезами. Слезами радости.

В то лето у меня сильно болели суставы и голова. По ночам, во сне я падал в пропасть, летел, кричал -- и просыпался в поту. Врач объяснил мне, что так и должно быть: я расту. Действительно, к началу учебного года бедным родителям пришлось менять почти весь мой гардероб. Вытянулся я на семь сантиметров и из середины строя перешел в первую пятерку акселератов.

Весь месяц у кинотеатров собирались длинные очереди. Огромные афиши у касс изображали красивую юную пару, а под ними красными буквами горела подпись: "Ромео и Джульетта". С большим трудом я купил билеты и пригласил в кино Свету. Еще по дороге в кинотеатр, шурша распахнутым плащом, уловил тонкий аромат ее духов. Я вслух отгадывал, из чего он состоит: ландыш, лимон, хвоя... "А я ничего, кроме ландыша не чувствую", -- призналась она.

Когда показывали сцены из новобрачной ночи Света опустила голову и шепотом попросила меня "не смотреть на это". В то время как зал охал и ахал, мы разглядывали обувь, и я к стыду обнаружил, что капли грязи покрыли старательно начищенную кожу моих "скороходов". А еще я вдыхал аромат ландыша. С тех пор этот свежий легкий весенний запах накрепко сплелся у меня с зеленоглазой Джульеттой -- единственной девушкой на свете, которая могла соперничать красотой со Светой. Но, впрочем, только красотой, потому что Джульетта, отравившаяся ядом -- это все-таки мертвый труп, а я очень любил все живое. Поэтому, наверное, так приятно было укрывать от дождя плащом Свету, теплую, живую, загадочную.



-- Сынок, ты бы с Павликом поосторожней. Мне участковая врач сказала, что он находится на учете в туберкулезном диспансере. А туберкулез очень опасная болезнь. И к тому же заразная.

-- И давно ты этим болеешь? -- спросил я после игры.

-- Я и не боюсь. А что врачи говорят?

-- И что же, это не лечится?

-- Ты знаешь, Павлик, мы, конечно, будем без тебя скучать... Но вы это... Если нужно, если тебе у моря станет лучше... Тогда переезжайте. А мы вас летом навестим. Будем вместе купаться, загорать, рыбу стрелять. А?

Что-то в нем и во мне в ту минуту обрывалось. Мы сидели рядом, я сквозь футболку ощущал тепло его плеча. Но мой друг, мой веселый и добрый Павлик, уже уходил куда-то очень далеко. Он уезжал, он отдалялся, между нами вырастала пропасть. Я, здоровый, стоял по одну сторону этой пропасти, а он по другую сторону, неотвратимо уходил в неизвестность, унося в себе одиночество смертельной болезни. Я обнял его за плечи, говорил ему какие-то дружеские слова. ... А он уходил в далекую тревожную даль.

"На октябрьскую", то есть праздники, которые отмечались в ноябре, как и на Новый год, мама всегда готовила утку с яблоками и торт "наполеон". Ароматы с утра заполняли каждый угол квартиры. Я не мог спокойно их вдыхать, захлебывался слюной и просился в магазин, на рынок -- куда угодно. У папы заранее болела голова: эти "годовщины великой октябрьской" стали поводом опасных застольных дискуссий. Дело в том, что среди его знакомых участились приступы недовольства революцией и ее последствиями. А у меня с некоторых пор появилась традиция: через час после начала застолья раздавался звонок. Я открывал дверь. Там стоял Дима и вежливо, но громко приглашал "подышать свежим воздухом". Родители, занятые гостями, легко отпускали меня из-за стола.

-- Ты думаешь, "красные" верят в свой коммунизм? Как бы не так. К моему "великому папе", чтоб ему было хорошо, приходят разные большие дяди и садятся за наш знаменитый стол. Так ты знаешь, что они о советской власти говорят? Уши вянут. А все активисты-коммунисты со стажем. Ну ладно, они свое, можно сказать, пожили. А нам, Андрей, предстоит еще выработать свою линию и четкую идеологическую платформу. Вот ты мне прямо скажи, ты за кого?

-- Так говорить -- политически безграмотно и идеологически неверно. Ибо все палачи гробят свой народ именно под этот лозунг.

-- Если честно, я за демократическую анархию. А вообще ты прав! -- размахивал он руками, расплескивая жидкость из стакана. -- Ерунда все это. Наше поколение -- сборище отъявленных циников. У нас отняли идеалы. И мы все, как есть, сопьемся. Туда нам и дорога. Я лично уже взял курс на решение этого вопроса. А ты чего, Андрюха! Ну что это за интеллигентское слюнтяйство? Пригубит и смо-о-отрит. Сейчас вся держава напивается вдребодан. Слышишь нарастающий гул? Это народ в едином порыве уничтожает годовой стратегический запас спиртного. Разве можно бросить его на произвол судьбы в этот тревожный исторический момент? Да мы обязаны быть в самой гуще событий, с мощными боевыми стаканами в мускулистых пролетарских руках. А ты чего? А?

-- Хорошо, -- кивает он размашисто. -- Если тебя не тащит от алкоголя, можем найти ему достойную замену? А что! Сейчас, между прочим, наш родной черный рынок может предложить дурь в широком ассортименте. Морфий, анаша, героин -- бери не хочу, только шуршуньчики отмусоливай.

-- Что так?

-- Это ненормально!

-- Ладно, убедил, -- сдался спорщик. -- Если хочешь знать, Андрюха, я уважаю в тебе твою цельность. Как сказал идеолог уничтожения собственного народа: "Какая глыбина, какой матерый человечище!"

Вообще-то цитировать классиков и современников нам доставляло удовольствие. А все потому, что мы все болели всеядной начитанностью.

Помню эту священную тишину библиотек, разговоры шепотом, склоненные головы в читальном зале, цветы в горшках, строгих библиотекарей. А этот неповторимый запах книжной пыли, коленкоровых обложек, кожаных корешков, типографской краски. А как здорово было где-нибудь в отъезде разговориться со случайным человеком и обнаружить, что и он читал Солоухина, Чивилихина, Паустовского, Трифонова, Эренбурга... И все, этот незнакомец -- твой друг. Ты упиваешься разговором, как роскошным обедом. У вас столько общего! Книжные персонажи сроднили, стали общей семьей, а, значит, вы думаете, живете, чувствуете в одну сторону.

Случалось, откроешь книгу просто потому, что выдалась свободная минутка, или на душе неуютно. Читаешь строчку, страницу -- и ты уже где-то в послевоенной Германии вместе с героями Ремарка переживаешь смертельную болезнь девушки, верную мужскую дружбу. Или вместе со Стариком Хемингуэя с леской на плече плывешь по океанским волнам и разговариваешь с огромной рыбой-меч. Это глубинное чудовище изматывает тебя, голодного, усталого, но ты не сдаешься, жалеешь свою убийцу, не держишь зла ни на кого и всех-всех прощаешь. Великодушие, честность, мужество, любовь, дружба, самопожерт-вование -- этому учились мы у книжных героев, это те паруса, которые влекут души людей от болотистых низин земли в синие высокие небеса.

Как-то вечером во дворе мы с Павликом играли в волейбол, обсуждая фантастический роман Рея Бредбери. Ко мне подошел мужчина и предложил "отойти на минутку". Я нехотя оторвался от игры и проследовал за ним. Повел он меня в тот самый двор Кудриных, где жила Валя. Это оказался ее старший брат. Он успел дважды отсидеть, был жесток и умен, носил имя Федор и прозвище Краб. Он вел себя вежливо. Но меня не оставляло ощущение, что где-то рядом наготове мощные крабовые клешни, готовые в любой миг перекусить меня пополам.

-- Не понимаю за что.

-- Она мне тоже помогает по-своему.

-- Ничего особенного. Валя на самом деле талантливая и трудолюбивая девушка. Она достойна хорошего будущего. Мы все надеемся, что уроки хороших манер помогут ей в жизни.

-- Не понял. Чего я должен хотеть?

-- Ну, что вы, Федор Васильевич, ничего не надо. Это приятно, когда на твоих глазах пацанка превращается в элегантную барышню. Валя очень способная девушка.

-- Подозреваю. Только взаимностью ответить не могу.

-- Спасибо, не надо. Я уже научился защищаться. Передайте Вале мой дружеский привет. До свиданья.

На выпускном вечере я подошел к Вале и подарил цветок. Она слегка присела. Как там у них это называется? Книксен, что ли, комплимент?.. Я неуклюже отвесил поклон головой и, кажется, почувствовал себя не в своей тарелке. Научил на свою голову! Она с трудом подняла глаза:

-- Прости, первый я танцую всегда со Светой.

-- Несомненно, моя прекрасная леди.

-- Чего там, -- буркнул я.

Не успел я пригубить за столом бокал шампанского, как снова заиграли вальс. Я глубоко вздохнул, резко выдохнул и направился к Вале. Она вся подалась вперед, и только предварительная муштра не позволила ей прильнуть ко мне всем телом. Ее движения в танце не были безукоризненно легки и податливы, но ее сияющие глаза и счастливая улыбка перекрывали все легкие шероховатости. Я любовался Валей и забыл о своем участии в ее сказочном преобра-жении.

-- Ты не преувеличиваешь?

-- Ты знаешь, Андрей, мне уже ни капельки не страшно.

-- Правда! -- выглянула откуда-то изнутри на секунду порывистая драчунья. Но следом сдержанно: -- Я всем обязана тебе.

-- И все же ты -- мой профессор Хиггинс.

-- Слушай, Андрюх, как тебе это удалось? -- Хлопнул меня по плечу Дима. -- Давай откроем пансион благородных девиц? Станем поставщиками Элиз Дулит-тлов дворам их королевских величеств. Да вы посмотрите, она готовая принцесса!

-- Куда мне! Мы ваших академиев не кончали. Я по другой части, -- налил он себе шампанского.

-- Конечно. И не комплексуй, друг. Помни: "Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой".

Чтобы не плутать в темноте переулков, я свернул на залитый неоновым светом проспект, где стоял ярко освещенный ресторан. Это новомодное заведение из стекла и бетона построили недавно, сюда тянулись любители разгульной жизни со всего города. На верхней открытой веранде звучала приторная, как шербет, восточная музыка. На лестнице стояли двое пьяных парней в белых мятых рубашках. Один удерживал другого, а тот рыдал и протяжно вопил в пространство: "Людка-а-аяхачу-у-утибя!" Я вздохнул. Ой, ма-а-амочки! Страсти-то какие. А вот этого нам и даром не нужно. Роль бычка на привязи -- увольте.

В ту светлую ночь я не думал, но жил. Передо мной раскрылось великое пространство: от темной бездны до сверкающих синих высот. Я падал вниз, но чьи-то невидимые руки подхватывали меня и поднимали ввысь. Меня ждали засады и сети, для меня готовили сладкое ядовитое вино, уходили друзья, закрывались глаза любимых... Я проживал свою жизнь от рождения до бесконечного будущего -- и всюду меня сопровождал добрый свет. Я принимал все, как бесценный незаслуженный подарок. Это было касание вечной любви.

-- Тебя выбрали принцессой?

-- Нет, Валя, не ради меня, -- вздохнул я, усаживаясь рядом с ней на скамейку. -- Никогда не обещал я тебе взаимности. Да ты сама вспомни, что тебе во мне нравилось? Мышцы и ум? Но это ничего не стоит, если тут (я ткнул пальцем в левую часть своей груди) пусто. Если тут постоянно живет сильная жажда, которую нечем утолить. Что такое мышцы и ум? Так, мясо с мозгами... Завтра мы умрем, и это станет глиной. А тут (снова тычок в грудь) -- самое главное. Но как раз в этом месте ничего хорошего сейчас нет.

-- Нет, Валюш, ты изменилась ради любви. Ты доказала всем -- и себе, и мне, и нам, что любовь -- это великая сила. Ты ее уже носишь в своем сердце, только еще не знаешь, кому отдать. Но ты найдешь. Обязательно. Ты еще маленькая, но так быстро растешь, что я верю, у тебя впереди хорошее будущее. Не знаю, но, может быть, тебе удастся изменить к лучшему свою семью, настоящую или будущую. Это совершенство -- к нему необходимо стремиться постоянно, шаг за шагом.

-- Иногда у меня все болит, -- признался я. -- Там, в груди, будто все наполнено горячим жидким свинцом. Я жалею себя, что я такой ничтожный. Жалею друзей, родителей, всех людей. И тогда ? вдруг ? ко мне приходит такое необычное спокойствие. Знаешь, будто с билетом в кармане сидишь на перроне и ожидаешь поезда. Он скоро придет, никуда не денется. Просто надо его дождаться. В таком спокойствии мне очень хорошо, потому что здесь (тычок в грудь) тихо и необычайно хорошо. Я могу с этим ходить, сидеть, лежать, но только очень осторожно. Одно резкое чувство, вроде раздражения, страха или сомнения -- и все может исчезнуть, пропасть, сгинуть. Это очень хрупкое состояние -- спокойная сладость ожидания. Но стоит этому пройти, как снова приходят боль, жажда и ненависть к себе.

-- Ты еще такая маленькая девочка, Принцесса. Такая...

-- Ну, что ты, Валюша, с чего мне гнать тебя? -- Я ощутил в себе мужскую жалость к влюбленной девушке. -- Знаешь, все это время твоего чудесного преображения меня удивляла твоя воля. Тебе ведь было очень трудно и даже больно. Ты, наверное, к концу дня падала от усталости. Но ты упорно шла и шла, поднимаясь по лестнице вверх -- ступень за ступенью.

-- А мне все дается подозрительно просто. И поэтому кажется, все, чем я занимался -- учеба, спорт, книги -- все напрасно. ...Или почти все. У меня начнутся настоящие трудности, когда я выйду на правильную дорогу, которую пока не могу нащупать. Сейчас я плутаю.

Кажется, я понял, что значит это "все". На секунду мне показалось, что в мои кровеносные сосуды ворвался горячий африканский зной. Но тут передо мной возникло лицо Светы, ее спокойные умные глаза -- и это подействовало, как ледяной душ.



Первой уехала Света. Уезжала тихо, как все, что она делала до сих пор. Она виновато смотрела на меня, говорила ненужные слова, махала бледной рукой. А мне казалось, что с этого дня жизнь моя покатится под откос. Я знал, что мне станет очень плохо, и я стану плохим. Все, что было у меня хорошего, светлого, ароматного, летящего -- все она увозила с собой.

В самый печальный день моей жизни передо мной появился Дима. Внезапно, как некто из табакерки. Я впервые серьезно напился. От вина мне стало еще хуже. К тоске прибавилась тошнота и рвота, боль в голове и такое чувство, будто я кого-то задушил собственными руками. Мои бедные родители с ужасом наблюдали за мной. Они знали причину, но даже они не могли понять, что я потерял. Следующие дни превратились в сплошную боль. И тогда ночью, бессонной, одинокой и полной черного отчаяния, когда мне остро захотелось собственной смерти, я впервые осознанно простонал во тьму:

Тьма расступилась и впустила внутрь моей пустоты луч света. Кто-то взял меня за руку и повел за собой. Мне было все равно куда, только бы отсюда, где так темно и больно. Сначала я шел, потом побежал вслед за своим невидимым проводником. Потом камень под ногами сменила земля, трава, затем упругая, как гимнастический трамплин, вода. На бегу оттолкнулся от эластичной поверхности воды и... я полетел. Сначала мне показалось, что я падаю вверх в самый центр Солнца -- так ослепило и обожгло меня волной света. Потом глаза привыкли, и я увидел бездонное пространство из слоев и сгустков света. Глаза стали различать землю в садах, реках и цветах. Вдали -- горы из серебристого хрусталя. Надо мной -- ликующее синее небо...

Подошел к окну. Верхушки деревьев и крыши домов уже золотились в первых лучах рассвета. В прозрачных молочных сумерках под моими окнами стояла Валя и, зябко поеживаясь, молча смотрела в мое окно. Я взмахнул рукой и жестом показал: спускаюсь. Накинул пиджак, захватил плащ и сбежал по гулкой лестнице вниз.

-- А ты знаешь про его болезнь?

-- Ты понимаешь, что тебя ожидает? Ты готова к тому, что он может умереть?

-- Ты хорошо подумала о своем шаге? Ведь это очень серьезно. И Павлик не просто мой друг, он необыкновенно добрый, чистый и светлый человек. Если ты его бросишь, он может не вынести.

-- Да, Принцесса. Истинная правда.





На вступительных экзаменах я чувствовал себя на удивление спокойно. В сочинении вдохновенно изложил теорию становления личности, мягко, но лирично связав ее с образом Печорина. Тщательно проверил правописание, сдал. Получил "отлично". На экзамене по физике мне достался вопрос, каким образом холодильник обогревает кухню? Сначала я рассказал о токах Фуко, греющих двигатель. Этого оказалось мало.

Я же наблюдал, как моя бледная, как мел, соседка по длинному столу с паническим страхом, лязгая зубками, объясняла седой женщине-экзаменатору, что она очень волнуется, поэтому забыла ответ на свой вопрос, но сейчас успокоится и обязательно вспомнит -- и упала в обморок. Я метнулся к ней и в последний момент подхватил обмякшее тело и подложил под затылок ладонь. Мне даже стало неудобно: люди так переживают, а мне все дается подозрительно просто. Значит, снова не на пользу, вздохнул про себя.

После экзаменов мы с Юрой уехали в пойму на рыбалку. Разбили палатку и с утра до вечера возились с удочками, донками, пойманной добычей. Рыбное население пожирало наживку с невидан-ной жадностью. Сначала мы нанизывали на крючки купленных на рынке опарышей. Когда эта копошащаяся червивая гадость кончились, стали цеплять на крючки обрывки бумаги, окурки и разный мусор. Эта сумасшедшая рыба глотала все без разбору. Наконец, очистив от мусора берег, забросили пустые крючки. Но и тут клев не ослабел. Мы не успевали вытаскивать ее, жарить и солить. Уставали до упаду. Юра, ездивший с отцом в Среднюю Азию, угостил меня рыбным хашем. Он потрошил рыбу, резал ее на куски и, сырой, макал в уксус с перцем. Наши языки стали белыми, во рту горело, животы скрутило. Но Юра был бы не Юрой, если бы и сюда не привез какую-нибудь техническую новинку. На этот раз он из рюкзака достал подводную лодку.

-- И сколько ты над ней работал?

-- Давай.

-- Наверное, запуталась в донных водорослях, -- вздохнул Юра.

-- Но, месяц трудов!.. -- вздохнул неутешный изобретатель.

-- Ладно, давай рыбу солить.

На почте в душной телефонной кабинке я долго вспоминал собственный номер домашнего телефона. Наконец, сквозь треск и эхо помех отец сообщил мне, что он ходил в институт к стенду и с радостью прочел мою фамилию в списке студентов. Я от души поздравил родителей с этой новостью. У меня внутри ничего не шелохнулось. Вернулся к Юре и продол-жил рыбалку.

В первые дни студенчества я узнал, что такое "картошка". Раньше по наивности думал, что это съедобный корнеплод, а оказалось -- десант в отстающий колхоз. Сначала я спросил об этом у отца. Он потер висок и сказал, что это, должно быть какой-нибудь субботник, поэтому я пришел на "картошку" в свитере и старых брюках, будто на денек на овощебазу. Мои сокурсники удивились, что я налегке. Они-то экипировались, как на войну: рюкзаки с запасом консервов, сапоги, телогрейки. Я пожал плечами и положился на доброту сельских жителей. Действительно, хозяйка дома, куда нас четверых поселили, быстро приодела меня ("не боись, поди, не с покойника") и накормила грибным супом с поллитром сметаны, как самого бедного и непутевого.

Через неделю по причине моей необычной трезвости мне и работу определили необычную. Дело в том, что на вопрос колхозного бригадира, кто способен просыпаться в пять утра, положительно смогли ответить только мы с Ваней. Так мы стали "ковбоями" -- пастухами. Утром выгоняли стадо коров и наблюдали, чтобы эти бедовые создания не натворили беды. Коровки нам достались "мясные", то есть отбракованные из стада нормальных молочных коров. Каждая из пасомых носила печать уродства: то рогов нет, то сосков на вымени шесть и все сбоку, то хромая, то кривая, то слепая.

Одна только Звездочка была хороша. В отличие от товарок не лезла дуром на клеверное или свекольное поле, не ломала ограждений, не напрашивалась на хлесткие удары бича и грубые выражения. Звездочка была коровушкой скромной, послушной и красивой. За это она получала от нас кусок хлеба или морковку. Но вот однажды и эта коровка закапризничала: утром не пожелала выйти за ворота, как мы ее не упрашивали. Напарник даже бичом замахнулся, но я оттолкнул его: не надо, Ваня, значит, есть причина, пусть останется. Вечером загнали с коллегой стадо, выходим из коровника, а сзади крик:

-- Какого теленка? Откуда? Как он туда забрался?

Может быть поэтому один пасмурный день стал для нас особенно тяжелым. Утром нас заставили загонять коров в машину, что возила скот на бойню. Коровы чувствовали куда их отправляют. О, как они жалобно выли, упирались, сверкали выпученными глазами! Пьяные загонщики стегали их бичами до крови... Когда Звездочка высунулась из ворот загона, меня будто ошпарило. Я бросился к ней, затолкал ее обратно: куда ты, глупая, прячься! И тщательно закрыл ворота на проволочную скрутку. Наконец, машина уехала. Долго еще в воздухе клубилась пыль и сгустки страха. Когда мы выгоняли стадо на пастбище, коровы слушались беспрекословно и вели себя тихо. Только глаза их весь день наполнял страх. А еще мне казалось, что они нас ненавидели. Я-то себя точно...

Моя группа состояла из очень разных людей и по возрасту, и по уровню знаний. Тут имелись сложившиеся алкоголики и трезвенники, опытные женщины и трогательно застенчивые девочки, дети начальников и деревенские простецы. Эти разные люди меня интересовали и притягивали своей загадочностью. Каждый прожил какую-то свою жизнь, непохожую, уникальную. Эти люди носили в себе тайны и трагедии, боль и радость.

Учеба обрушилась на наши головы немилосердно. Из-за "картошки" нам пришлось нагонять отставание в программе. С утра до позднего вечера бегали мы по аудиториям с рулонами ватмана и тетрадями подмышкой. Не успеешь сдать лабораторную, как назначают коллоквиум, потом курсовая поджимает, затем сессия зачетная... Не успел оглянуться -- экзамены. В заботах, волнениях, учебе и спортивной жизни, посиделках под магнитофон пролетел сумасшедший первый курс. Экзамены сдавал я легко и только на "отлично". Общественная работа заместителем старосты группы и участие в художественной самоде-ятель-ности, а также донорство -- принесли мне повышенную стипендию.

Нас провожала странная худенькая девушка в просторной белой рубашке, белых джинсах, с ромашками в рыжих волосах. Она низким голосом исполняла песни из альбомов Тухманова. Я подставил лицо солнцу и сквозь дрему слушал: "Детство мое пролетело в пыли, по мостовым, в школьном мелу; детство мое не жалело монет нищему на углу" -- сон слетел, я вскочил и уставился на певицу. Оказывается, мальчик вырос и вот он сам уже стоит на углу и просит милостыню. Девушка в упор смотрела на меня и пела: "...кланяюсь дамам и господам, вышедшим из такси: "дайте монетку, месье и мадам, я подниму, мерси"".

-- Ты с ума сошел? -- Девушка нависла надо мной с желтой гитарой в тонкой руке. -- Это лучшее, что я слышала в своей жизни.

-- Это почему? -- Присела она ближе ко мне на соседний рюкзак.

-- Ты когда вернешься оттуда, -- она тряхнула рыжей головой в сторону востока, -- позвони мне. Ладно? Если, конечно, узнаешь. -- И написала шариковой ручкой на моем плече свой телефон и имя: Ольга.

В полете мы перепутали день с ночью. Оглохшими выходили в Красноярске, прямо на летном поле ждали заправки самолета. Снова погружались в тягучую дремоту под шум турбин. Прилетели в Якутск. Покачиваясь от усталости, спускались по трапу. Вдруг из толпы встречающих раздался восторженный крик: нас приветствовали четыре симпатичные якутки. Мы удивленно помахали руками, но обнимали их другие. Оказывается, это наших инязовцев встречали прошлогодние знакомые. Узнали в справочной, что наш Чульман закрыт до завтра. Тогда разыскали девушек и напросились к ним в гости. Пятерка инязовцев смотрела на нас исподлобья, но вела себя вежливо.

Наконец, вышли из машин где-то на окраине города. За деревянным двухэтажным общежитием университета простиралась до горизонта мокрая, болотистая тундра с низкой травой. Девушки провели нас в комнату с накрытым столом. Кроме обычных салатов и маринадов здесь красовались большие жестянки с черной и красной икрой, осетровый балык, копченый омуль, тушеная оленина с морошкой и монументальный гусь кило на десять в янтарной хрусткой корочке. Кое-как расселись и под звон хрустальных бокалов приступили к пиршеству. Что из себя представляет студенческий аппетит можно понять по скорости уничтожения блюд. Уже через час остались только салаты и горы костей -- да и те убывали: салаты доедали, а кости бросали в окно, откуда раздавались собачий лай, рычанье и визг. Потом еще два раза посылали человека в сопровождении местной девушки. Причем, мы, девятеро мужчин, скидывались по рублю, а приносил гонец сумку, набитую марочным коньяком и шампанским, на общую сумму не менее сотни.

Во всяком случае, одевались наши гостеприимные хозяюшки действительно, как кинозвезды. На пальцах и в ушах сверкали настоящие бриллианты. Загар, не смотря на здешнюю раннюю весну, держался явно с прошлого года, и оттенок имел морской, тропический. Лица, фигуры, волосы, руки выглядели весьма ухоженными, даже холеными. За столом они держались весело, непринужденно, легко поддерживали любую тему беседы. Читали стихи, цитировали классиков и модернистов, пели на гитаре баллады "Биттлз", "Смоуки", "Баккара", французский шансон на языке оригинала, вперемежку с бродяжными "Сережка ольховая", "Милая моя, солнышко лесное", альпинистскими "Если парень в горах не ах", "Лучше гор могут быть только горы"... Ни разу мы не услышали хотя бы легкой иронии в адрес голодных дикарей. Наоборот, казалось, им доставляло прямо-таки материнскую радость кормить и веселить диковатых круглоглазых бледнолицых с голодной и нищей Большой земли.



Следом выходит Ваня, на импортном языке, констатирует: "Йес, веза из вери найс!" и тоже брызжет на нос ледяной водичкой. После завтрака облако поднимается и тает в голубой дымке. Мы подхватываем топоры и в телогрейках, в свитерах, идем на работу. Ближе к полудню под натиском яркого солнца потихоньку раздеваемся. Ну а к обеду машем топорами уже в одних брюках с обнаженным торсом, обгорая до пузырей. К ночи манипуляции с одеждой повторяются в обратном порядке.

Прилавки промтоварного магазина ломились от японских товаров: от ниток до телевизоров. Бульдозеры и экскаваторы "Комацу" тоже были японскими. Грузовики -- немецкие "Магирус", "Дейц" и наши военные тягачи. По дорогам угольного разреза ползали похожие на мастодонтов гигантские карьерные грузовики "Белаз" и американские "Юнитрикс". Туда-сюда сновали вездеходы с обросшими геологами и старателями, похожими на бичей. В магазине из горячительного свободно стояли только марочный коньяк и шампанское. С северной наценкой такая бутылка стоила, примерно как банкет в столичном "Национале". Когда в пятницу в магазин завозили 72-градусный питьевой спирт за девять-ноль-девять, сюда съезжались со всей округи на чем попало. Брали ящиками, с боем. Вот когда можно было полюбоваться на разнообразие техники, человеческих характеров и страстей. Например, загружают свой десяток ящиков старатели третьего участка в грязный вездеход. Рядом двое бородачей, напоминающих Че Гевару, охраняют операцию с винтовками наизготовку. В спутанных волосах ярко горят выпученные глаза, выражающие яростную готовность к отпору. И чуть что -- залп поверх голов. Милиции нет. И тишина.

-- Да ты чего, земеля! -- возмущался странный старатель. -- Все наши провозят. Если по мелочи, чтоб на зубы, то в рыбацких блеснах, а помногу, чтобы на жизнь -- поездом.

-- А наши брали...

-- А что нужно? Этому, как его? Честному... Ты скажи, достанем.

-- Тогда могу истории рассказать. Если, конечно, не на сухую. Плесни-ка... Так вот, есть тут за Рыжей сопкой старинная консистория. Еще плесни, бугор, не понял что-то... Живет там один богатейший человек. У него золото все предки мыли и закапывали в землю. Живут, как бичи, едят, как собаки, а к золоту своему никого не подпускают. Сколько тонн и на сколько мильенов у них закопано, толком никто не знает. Только ни царским чиновникам, ни советским они ни грамма не отдали. А трогать их боятся: шаманы. Как глянет!.. И будешь кровью до пенсии писать. Вот так и сидят упыри на золоте и бичуют.

-- Дядь, дай миллион, -- не удержался Ваня. -- Ну что тебе стоит? Дай мильенчик. А? Бедному студенту на портвешок с макарошками.

-- Вот она, классовая ненависть, -- подытожил командир. -- Между нами пропасть. Пойдем. Пусть сидит.

Когда приехал отряд и заселил построенный палаточный городок, порядки у нас изменились. Командир объявил о строгом сухом законе и карательных мерах. Рабочий день у нас продолжался от зари до зари, с часовым перерывом на обед. Выходные -- раз в три недели. Чуть что -- на большую землю с пустым кошельком.

К концу первой недели наш повар по имени Ренат загрустил. Его нары стояли рядом с моими, поэтому мне приходилось выслушивать его стенания.

-- А зачем ты сюда приехал, Ренат?

-- А ты умеешь получать деньги, не работая?

-- Ого-го! А ты не ошибаешься?

-- Ну и пусть. Тебе-то что?

-- Это как?

-- А деньги где взял? У нас же командир в первый день все до копейки выгреб.

-- Ну ты бизнесмен!

Назавтра в обеденный перерыв мы стали свидетелями открытого бунта. В столовой наша партийная семерка с Ренатом во главе сидела за столом, заставленном бутылками и деликатесами. Мокрые от жары и спирта, красные от натуги: они что было сил хрипло кричали: "Ах, эта девушка-а-а из Нагас-с-с-саки-и-и-и!" Сорок бойцов отряда скромно присели за соседние столы и приступили к поглощению пригорелой пшенной каши с кусочком копченой колбасы, похожим на небрежно откусанный указательный палец ноги.



Лицо мое сильно загорело, обветрилось. От носа к губам и вокруг глаз пролегли белесые морщины. На возмужавшем лице застыла усталая пытливость. Брился я раз в неделю по субботам в бане, остальное время зарастал гнедой щетиной, как бич. Волосы мои опускались до плеч, а чтобы не мешали работе, я их прихватывал на лбу хипповой лентой с индейским узором. Ладони перчаткой покрывали сплошные мозоли. Наверное, также обмозолилась и моя душа. Во всяком случае, о Свете я вспоминал все реже.

Рядом с нами на пакгаузе работали украинцы. Строили мы типовые придорожные навесы на высоких деревянных стойках. Нас работало восемь человек, их -- трое. Иногда к ним на помощь приходила хрупкая брюнетка в белом платке по самые глаза и тонкими ручками рубила топором железную лиственницу. Обычно она работала на кухне, стирала и протяжно звала: "Хлопцы, вэчэряты!" Наша бригада работала с восьми утра до восьми вечера. Украинцы -- часов шесть в день. Мы без выходных, они на пятидневке. Мы уходили с работы руки за спину, чтобы унять боль в пояснице, а эти -- бегали пузами вперед и нас обзывали зэками. Мы строили пять навесов, они -- восемь. Мы управились за полтора месяца, они -- за три недели. Перед отъездом на новый объект в Золотинку украинцы весь день с утра отмечали сдачу объекта прямо у нас на глазах под одним из навесов.

-- Нам нельзя. Сухой закон, -- отвечали мы, захлебываясь горькой слюной.

-- Ты чего ценный продукт переводишь, вредитель? -- возмутился Ваня, трепетно относившийся к чуждым буржуазным напиткам.

В тот раз даже мой терпеливейший Ваня дошел до точки кипения. Мы откопали с ним зарытую "на черный день" в тайге "квартирьерскую" бутылку шампанского и уничтожили ее под звуки музыки, долетавшие с танцплощадки. Вспоминали ковбойские приключения, штурмовые дни сессии, когда за день сдавали по три зачета с экзаменом; наши стипендионные посиделки. Сквозь дымок костра я смотрел на обросшее белесой щетиной обгоревшее курносое лицо друга в обрамлении грязно-белых волос и молча жалел нас обоих. Нам было хорошо. Видимо командирские стукачи доложили Володе о нашем мятеже. Когда мы вернулись в палатку, на моих нарах сидел Володя и угрожающе двигал мощным кадыком. Он поднял на меня усталые красные глаза и пьяно просипел:

-- Это про стаканчик легкого винца так метафорично?

-- Ну и ладно, -- махнул я легкомысленно. -- Я сюда не за деньгами приехал. Мне они до лампочки. Никогда не нуждался и не буду.

-- Ты помнишь, командор, девушка в аэропорту про нищего пела?

-- Тогда я не мог ей ответить, почему дающий милостыню не станет нищим. Сейчас могу сказать. Потому что дающий не теряет, а приобретает. Вот так.

-- Пусть моя неудавшаяся премия будет милостыней тебе. Пусть она пополнит те двести тысяч, которые ты увезешь отсюда в собственном кармане.

-- А я, командор, вообще знаю гораздо больше, чем ты предполагаешь. А теперь извини, спать пора. Мы, как ты со своей "великолепной семеркой", спать до обеда не можем. У нас работа. А это посерьезней ваших денег.

Практика показала, что спиртное во время перелета приносит тяготу и расстройство желудка. Поэтому заказали мы обыденные солянку, бифштекс и кофе. Когда первые глотки густого бульона пролились целебным елеем в наши измученные кашей пищеводы, когда на душе наступил уютный покой... Под окнами заведения зарычал мощный двигатель, и в помещение ввалилась толпа старателей. Может быть, на Большой земле через пару месяцев они вспомнят о своих высших образованиях и научных степенях, станут завсегдатаями салонов, оденутся в элегантные костюмы... Может, будут ходить в симфонические концерты и на поэтические вечера... Здесь, в таежной закусочной мы наблюдали одичавших бичей, грубо требовавших хоть чего-нибудь выпить-закусить -- и быстро! Загнанная официантка бегом носила из кухни омлеты, попавшие под руку бутылки со спиртосодержащей жидкостью -- все равно что, только поскорей. Дикари все это сметали со звериным чавканьем и рычаньем. Наконец, волчий аппетит утолен. Чумазые, волосатые бичи откинулись на спинки стульев и тут началось:

-- Оплата вперед! -- рявкнула официантка тоном командира, поднимающего роту в бой.

Запивая обед кофе, мы с Ваней выслушивали жалобы золотоискателей на то, что сезон в этом году не удался, начальство требует небывалой взятки, бульдозер дали старый, списанный, и вообще, двадцать тысяч на нос это не заработки. Мы с моим сотрапезником увозили по триста рублей аванса и считали себя сказочно богатыми. На эти деньги на Большой земле можно жить полгода припеваючи, если конечно, скромно. А этим бичам непромытым двадцать тысяч уже не деньги. Парадокс!..

Спустя три недели в комнате общежития университета нашему отряду выдавали зарплату. Согласно расчетному листку, мне начислили полторы тысячи, минус штраф за неделю прогулов, минус дорога, минус стоимость питания, минус аванс, минус обмундирование -- итого к выдаче триста двадцать два рубля три копейки. Да, хорошую милостыню получил от меня командир, царскую. Ну, да ладно.

Спустя несколько месяцев нам с Ваней сообщили, что командир бесследно исчез. Кто-то, якобы, в тихую лунную полночь видел тело командира с пробитым черепом в канаве рядом с общежитием университета. Мы жалели этого человека. Что-то в своей жизни он сделал неправильно. С тех пор крупные деньги суммой свыше трехсот рублей я не любил. В них таилось что-то злое и тревожное. Наша сравнительно честная бедность сообщала нам спокойствие в текущем и уверен-ность в завтрашнем дне.



Вечером в пятницу мужская часть курса обычно напивалась. Это называлось "маршем пацифистов" или "прощай, оружие". Утром в субботу, охая от головной боли и тошноты, плелись в шашлычную на углу, работавшую с восьми. Там, опорожняя кружку мутного пива, обязательно кто-то произносил: "Детишки в школу собираются: моются, бреются, опохме-ляются". Перед входом на военную кафедру мы тщательно прилизывали волосы мылом и бриолином. Только все равно половину курсантов выгоняли с развода в парик-махерскую. Каждую субботу мы сокрушали асфальт на плацу печатным строевым шагом, катали многотонные пушки и зубрили законы тактики и военной истории. Все же наиболее страшными для нас были занятия по материальной части и артиллерийской стрелковой подготовке -- АСП. На матчасти мы разбирали до винтиков и собирали обратно тяжеленные стальные конструкции, от таскания которых болели спины и растягивались жилы. На занятиях по АСП мы больше сидели, обложенные таблицами и конспектами, от которых рябило в глазах и пухли головы.

Как-то в субботнее утро привезли нас автобусами в лесную глушь и рассадили на трибунах. Наш полковник показал, как грамотно разевать рот во время стрельбы, чтобы не лишиться слуха. Вокруг сидели офицеры генштаба и военных частей -- все в противо-шумных наушниках. Перед нами до самого горизонта тянулся песчаный полигон, уставленный фанерными макетами, списанными танками и бронемаши-нами. Прямо перед нами стояла батарея изучаемых пушек. С флангов застыли в боевой готовности новенькие танки, самоходки и ракетные установки. Командир части, которой принадлежал полигон, коротко сообщил, что уважаемой публике будет явлена мощь орудий, стоящих на вооружении нашей армии, охраняющей созидательный труд мирных граждан.

Следом, поднимая гусеницами шлейфы песка, выехали и встали в ряд самоходки какого-то ужасного калибра, что-то далеко за сто. Им выставили светящийся створ из горящих сигнальных ракет. После залпа самоходок внутри створа мы увидели только глубоко перепаханное поле. Потом стреляли танки и управляемые противотанковые ракеты. Они расстреливали оставшиеся цели.

Мы сидели оглохшие, ошеломленные и подавленные, а в это время бравый полковник с мегафоном шумно восторгался огневой мощью вверенной ему техники. Я смотрел на это с ужасом, представляя себе не абстрактное "скопление живой силы противника", а реальных людей, попавших по воле политиков и командиров в адскую мясорубку. Вот он -- молодой, красивый Джон (Курт, Мишель, Аарон...) -- мечтает вернуться после дембеля домой к невесте, маме, друзьям, чтобы жить!

Сквозь свистящий звон в ушах я немо кричал в небеса: "Не дай мне, Боже, никогда убивать людей! Никогда!"

Вернувшись в город со стрельб, мы всем учебным взводом решили прорваться в университетский бар. Во-первых, после участия в военных действиях остро хотелось чего-то сугубо мирного, а во-вторых, там сегодня играл "Дима с урками", официально -- вокально-инструментальный ансамбль "Демиурги". Об этом творческом коллективе слагали мифы и легенды, о нем по Би-Би-Си вещал Сева Новгородцев. Как пропустить такое шоу? Ну, как?.. И мы через высоченный забор с колючей проволокой, через задний двор с мусорными баками, через окно в туалете -- просочились в оцепленное дружинниками помещение. Здесь, в блаженной духоте, между накрытыми чайными столами, прямо на полу возбужденно сидели такие же как мы злостные, махровые нелегалы.

Мягко всхлипнула соло-гитара, робко отозвались тарелки, будто издалека заурчал бас, свирелью прошептал синтезатор... Солист задумчиво произнес в микрофон: "Мы. Похоронены. Где-то..." -- и в густом воздухе взорвался гром: "...под Нар-р-рвой!" Все разом подхватили песню и вместе с рыдающей гитарой, под рокот басов и набат синтезатора захрипели: "Под Нар-р-рвой! под Нар-р-рвой!! Мы похоронены где-то под Нарвой -- были и нет. Так и лежим, как шагали попарно! попарно? попарно... Так и лежим, как шагали попарно -- и общий привет..."

Тут мы вскочили, взялись за руки и все вместе заорали: "Если зовет своих мертвых Россия... Россия! Россия!!! Если зовет своих мертвых Россия -- значит, беда!" Кто-то уже рыдал со слезами, кто-то стонал, как от боли, кто-то шепотом ругался. "И вот поднимаемся мы в крестах и нашивках... в горячем дыму... и вдруг понимаем, что вышла ошибка, и мы ни к чему. Где в сорок третьем погибла пехота, просто зазря, по лесу с шумом гуляет охота! охота? охота... По лесу. С шумом. Гуляет. Ох-х-хота... Трубя-я-ят е-ге-ря..."

-- Ты как здесь очутился? -- спросила она.

-- А для меня посещение притонов -- это рабочие будни. Я работаю в газете. Завтра об этой оргии буду писать приличный отчет. Что-то вроде: "Выступление молодежного творческого коллектива прошло на высоком патриотическом уровне".

-- Приличный отчет о неприличной оргии... Это, наверное, будет нелегко, -- пробубнил я, завершая досмотр ее лодыжек и модельной обуви.

"Да звонил я! Звонил много раз, -- хотелось крикнуть во всю глотку, -- из Якутии, Новосибирска, Иркутска, только телефон твой упорно молчал. А мне так хотелось поговорить с тобой!" Но ответил спокойно, даже чуть небрежно:

-- Он и по-умному может... Плохо ты меня знаешь! Так что ты узнал про нищих? Я -- вся внимание.

-- Гениально! -- захлопала Оля в ладоши. -- Слушай, а ... это ... как тебя зовут?

-- А я думала Гамлет.

-- Не исключено... А ты слышал о судьбе вашего командира?

-- Я тут недавно с одним вором в законе беседовала...

-- А как же. Интересные, между прочим, люди. Так вот мне сказали, что он нарушил закон: не поделился с нужными людьми. Пожадничал.

"Не надо думать, с нами Бог, Он все за нас решит. Веселые и грустные, вернемся по домам, невесты белокурые наградой будут нам. Все впереди, а ныне: за метром метр, идут по Украине солдаты группы "Центр". На первый-второй рассчитайсь! Первый-второй. Первый шаг вперед -- и в рай. Следом -- второй. А каждый второй, тоже герой, в рай попадет вслед за тобой"...

-- Слушай, Андрей, пойдем ко мне. Здесь недалеко. Общнемся в тишине.

Первая физическая близость с женщиной оставила такое же двоящееся впечатление, как прикосновение к орудию убийства. Тот же восторженный страх, та же тревожная сладость, сокровенная ложь, подмена добра злом. "Обязательный обман, умный разговор... сердце врет "люблю, люблю" до истерики, невозможно кораблю без Америки..." В страстном бреду мне казалось, что я лечу. В голове звучали слова из модного шлягера: "мой "Фантом", как пуля быстрый, в небе голубом и чистом с ревом набирает высоту". Иногда я замирал и видел себя как бы со стороны, но "тот, который во мне сидел и думал, что я истребитель" не давал мне опомниться. Он швырял меня из пике в штопор, из комы ужаса в неистовый восторг. Я летел, и летел... в пропасть. После ночного крушения во мне сломался внутренний стержень, который держал меня в жестких рамках "можно-нельзя". Многие ценности рухнули и дымились среди обломков моего истребителя, моего "Фантома". Но я без оглядки шел прочь, дальше, ниже.

Совершенно другим человеком уходил я утром от девушки Оли. Передо мной открылась огромная дверь в другой мир, тревожный, сладостный и широкий, как черный космос. Я шагал по утреннему туману, как по облакам, нет не шагал -- парил. Студеный ветер свободы опьянял. Казалось, после этой ночи моя жизнь станет одним большим счастьем. Ничто теперь не помешает мне жить и поступать свободно. Даже возможность драться, бить, воевать перестала казаться запретной и чуждой.

...Вдруг из-за угла, из туманных сумерек на меня выплыла церковь. Белая свеча с горящим золотом купола. Как-то два-три раза я входил под ее таинственные своды, ставил свечу перед иконой, стоял в тишине и слушал необычные мысли, возникавшие в голове. Там было что-то о вечности и свете, любви и покое. Каждый раз я обещал себе прийти сюда на службу, поучаствовать в мистическом действе, которое так отличалось от нашей уличной толкотни. Вот и в тот миг захотелось мне войти и встать на колени перед пронзительными глазами, смотрящими с иконы прямо в душу. И даже сделал шаг в направлении входа, но вдруг отшатнулся и решил пройти мимо. "В конце концов, я свободный человек, и могу не ходить, если не хочу", -- прошелестело в голове.

Я оглянулся и увидел рядом с собой маленькую старушку с палочкой. Она так по-доброму улыбалась, так кротко просила, что отказать я не посмел. Бабушка, опираясь на мою руку, поднялась по ступеням. Потом пришлось открывать перед ней одну тяжелую дверь, затем другую -- так мы вместе и оказались внутри церкви. Там стояло множество народа, среди них я разглядел молодых, людей среднего возраста. Вот не думал, что у нас столько... как их? благочестивых прихожан...



Каждый день, а иногда и не раз, приходил я к Оле. Иногда меня встречала бабушка и гостеприимно провожала в комнату. Там она сажала меня на диван и протягивала старинную Библию. Я читал правую часть текста на русском языке, а старушка приближала ко мне ухо. Уж не знаю, доходило ли до нее хоть что-то, но слушала она всегда жадно с искренней благодарностью. Я-то уж точно почти ничего не понимал. Красивые мудрые слова, дивной красоты образы горошинами отлетали от тугого барабана моего сознания.

Кем для меня стала Оля, я понял чуть позже. Вообще-то нечто подобное я подсознательно ожидал. Ну, не могло наше ворованное счастье быть таким сладким и длиться бесконечно. Может быть поэтому, каждый миг, проведенный с Олей, я проживал так жгуче-глубоко. Может поэтому, каждый глоток ядовито-сладкого дурмана пился с такой жадностью. Но все мои самые тревожные предчувствия побледнели, когда произошло это несчастье.

-- Мне никогда не было так хорошо, как с тобой, -- шептала она. -- И никогда не было так плохо, как сейчас. Во всем виновата я одна. А ты прости меня. Я, наверное, умру. А если не умру, то покончу с собой. Забудь меня. Уходи. Сейчас придут родители.

Чем я мог помочь девушке? Найти и убить негодяя? Дождаться ее выздоровления и жениться на ней? Но она сказала, что умрет или убьет себя. Должно быть, насилие и заражение мерзкой болезнью -- это действительно страшно. И самое ужасное не физические мучения, а отвращение к самой себе. Скорей всего, эта психическая травма уже никогда не позволит ей жить как прежде. Даже если она сумеет выжить. А на сегодня и это пока сомнительно.

-- Я все знаю, Андрей. Оля мне, как дочь. Мы уже нашли того отморозка. Ему не жить. А тебе лучше забыть Олю. Ты никогда не сможешь относиться к ней как прежде. Ты не сможешь переступить через брезгливость. Ты меня понимаешь? Со дня этой трагедии прежней Оли больше нет. Она другая, и в ее жизни больше нет места для тебя.

-- Что мне делать? -- прошептал я, как в бреду.

Наверное, это прозвучало, как пароль, как призыв к действию, нужному и важному. Я вышел из больницы и направился в церковь. Но в тот поздний вечер тяжелая дверь, которую я открывал другому, для меня была закрыта.

На рассвете я проснулся резко, будто от пощечины. Оделся и как сомнамбула вышел в хмурое утро. На гулких чужих улицах незнакомого города мелькали серые тени людей и собак. На душе висела тяжесть, под ложечкой сосало и тянуло, словно там поселилась пиявка. Перед церковью на ветвях деревьев сидели черные птицы. Одна из них сорвалась и закружила над моей тяжелой головой. Вот она спикировала и ударила железным клювом в макушку. Я вспомнил, как читал в газете, что недавно мальчика до смерти заклевала ворона -- и в страхе замахал руками. Будто в ответ стая снялась с ветвей и закружила надо мной, угрожающе горланя и каркая.

"Прости меня, Господь Иисус Христос, что пришел к Тебе первый раз и сразу с просьбой. Сейчас в больнице умирает девушка Оля. Я знаю, что она пострадала из-за меня. Останови ее руку, если она захочет покончить с собой. Вылечи ее, пожалуйста. Умоляю!

Слова у меня кончились, я неподвижно стоял и смотрел на Распятие. На душе стояла такая дивная тишина, будто на море во время полного штиля. Только после бури понимаешь, что такое штиль. Только после смятения понял я, что такое мир в душе. Там, глубоко внутри, там, откуда приходило ко мне самое лучшее и светлое, там... наступила весна. Я вышел из церкви и очень медленно побрел по улице. Мне казалось, что я несу в себе нечто драгоценное и такое хрупкое, что сделай неосторожное движение, и оно разобьется, как стекло, улетит, как пугливая бабочка.

С той секунды моя жизнь изменилась. Это позже мне объяснят, что все предыдущие годы я жил в подсознательном ожидании этого чуда. Только спустя годы, оглядываясь на прожитую жизнь, я пойму, как заботливо Господь меня воспитывал, как терпеливо звал к Себе, как милостиво прощал мои преступления. Лишь, пройдя через многие искушения, пойму, Чего я удостоился в тот миг. Это Сам Господь призвал меня к Себе.



В больнице мне сказали, что Оля поправилась, ее выписали, и увезли в санаторий. Впрочем, ходил я туда по старой привычке, просто убедиться. Я знал точно, что у Оли все будет хорошо. В этом я нисколько не сомневался.

-- Блудил с сифилисной? -- сурово спросила меня энергичная женщина-врач.

-- Вот и пролечим тебя, на всякий случай, -- сообщила она, покрывая мою карточку чернильными завитушками.

-- Не волнуйся, ты наше лечение надолго запомнишь, -- пообещала она.

-- Значит так, -- резанула она, -- сейчас на укол. Через день еще два укола. Потом через неделю мазок. Укол -- провокация -- мазок. И так три раза в течение месяца. Потом еще три месяца провокация -- мазок. Потом, если все будет чисто, может, отпустим.

-- Тогда весь курс по новой до полного излечения. У нас не забалуешь!

Удивляло меня другое: спокойствие, с которым я переносил издевательства родной медицины. И в вендиспансере, и всюду мою физиономию постоянно озаряла блаженная улыбка. Это иногда доводило медперсонал до белого каления. Им очень нужно было затоптать меня в землю, чтобы там, на глубине, я рыдал и просил пощады. Но я сам себя закапывал и от этого мне становилось хорошо. Через полгода издевательств суровая врачиха вручила мне справку для милиции о том, что я прошел профилактическое лечение и не являюсь разносчиком инфекции. Я спросил:

-- Если бы нашли!!! Ты бы в стационаре!!. Под надзором милиции!.. Полгода лежал бы. В палате с решеткой на окнах.

-- А ты думаешь, каково блудить! Считай дешево отделался. Будь моя воля, я бы вас, развратников, клеймила. Как римских рабов каленым железом. -- Потом мечтательно добавила: -- Лучше, конечно, клеймо на лоб. И еще на одно место.

Чуть я оклемался от антиблудного урока, как однажды произошло событие, которое круто изменило мою жизнь. От военной кафедры нас направили на медицинскую комиссию. Мы-то думали, что это для проформы: соберутся в военкомате врачи, разденут, ткнут пальцем в живот и напишут: "годен". Но все оказалось гораздо серьезней. Во всяком, случае для меня.

Вердикт медицинского симпозиума был страшен: "Не годен к строевой в мирное время и ограниченно годен к нестроевой в военное время!" Когда я это прочел, показалось, что меня списали в дом инвалида и приговорили к медленной смерти. Врачи сказали, что мой позвоночник в таком состоянии, что от любого толчка я могу стать неподвижным и всю оставшуюся жизнь провести в инвалидной коляске или в постели. Отныне мне запрещалось поднимать тяжести, заниматься спортом и вообще делать резкие движения.

-- Давно тебя ожидаю, -- сказал он негромко. -- Ты что ли боишься меня? Страшно?

-- К исповеди готовился?

-- Ладно, давай-ка я тебе помогу. Убивал? Блудил? Дрался? Сквернословил? Воровал?

-- Хорошо, на первый раз довольно. Молодец. Как зовут? Андрей?

-- Сам же просил помощи, чтобы не блудить и не убивать, -- сказал он. -- Вот и получил ее от милостей и щедрот Божиих. Радуйся. Видно твоя молитва была очень угодна Богу, раз так все решилось... кардинально.

Я прощен! Бог меня помиловал! Это Он устроил мою жизнь наилучшим образом. Так, чтобы я не развратничал, не пил, не бил, не убивал -- но делал добро. И еще?.. что еще сказал отец Сергий? Моя молитва угодна Богу. Нужно срочно научиться молиться. Нужно еще раз перечитать Евангелие. Нужно... ох, сколько всего впереди! Сколько работы, доброй, светлой и очень нужной. Хорошо-то как!

Со дня первой исповеди началась новая жизнь. Прежние ценности таяли, как прошлогодний снег под лучами весеннего солнца. Я объездил церковные лавки, накупил книг. Узнав, что я "неофит", то есть новообращенный, свежевоцерковленный, седовласые бородатые дяденьки советовали обязательно прочесть "Невидимую брань", "Лествицу", катехизис, жития святых, богословские брошюры, письма учителей Церкви, труды святителей Василия Великого, Иоанна Златоуста, Феофана Затворника. Я притаскивал домой стопки книг и читал, читал жадно до ломоты в глазах. Передо мной открывался новый мир, где все наоборот. Вместо наслаждений тела -- высокая духовная радость, вместо свободы связывания цепями греха -- свобода от греха, вместо ложных временных целей -- великая цель восхождения в вечное блаженство.

Особенно первые три дня почти не выпускал из рук молитвослова и Евангелия. Мне очень сильно хотелось стать святым. Чтобы изменять погоду, задерживать солнце, летать на облаке, передвигать молитвой горы. А еще мне хотелось, чтобы непременно видеть, как мне служат ангелы. И еще, чтобы по желанию спускаться в мрачные теснины ада и подниматься на третье небо Царствия небесного.

Отболев три дня и ночи, на утро четвертого дня я проснулся живым-здоровым, но смущенным. Решил сходить в храм и выяснить, почему из меня не получился святой. Что такого я сделал не так? И что же нужно сделать, чтобы научиться транспорти-ровать горы и менять погоду. Отец Сергий исповедал причастников и только после этого подозвал меня.

-- Что на самом деле?

Писания о прелести подействовало на меня, как ледяной душ. Раньше-то я думал, что прелесть это нечто прекрасное, а оказалось, что это высшая степень обмана. Да и само слово означало превосходную степень лести, то есть, в переводе со славянского, -- лжи. Я мигом отрезвел и больше не пытался стать святым быстро и надолго. Напротив, понял я, что путь к святости тернист, многотруден и покрыт не шелковым ковром, но острыми шипами. Так что работа мне предстояла большая и суровая.

Пока я взбирался на первые ступени воцерковления, моя прежняя жизнь перестала интересовать меня совершенно. В институт ходил по инерции. Сидел на лекциях и читал церковные книги. Друзья относились к этому по-разному. Одни считали, что это "круто", другие подозревали меня в сумасшествии. Я стал походить на подводника. Моя жизнь проходила как бы в двух стихиях: над водой и в ее толще, на глубине. Мирская жизнь требовала от меня выполнения каких-то чуждых мне условностей: учиться, есть, спать, гулять, общаться. Это становилось обузой. Зато церковная жизнь погружала меня в таинственный мир чудес, благотворного плача и дивных озарений.

Вообще-то я всегда жил в двух параллельных мирах: учеба и поиск смысла жизни, разум и сердце, мысли и чувства. Но раньше мне легко давались переходы из одного мира в другой. Я пересекал границу свободно, как профессиональный контрабандист. А тут... сижу с карандашом и переступить границу не смею. Да и не хочу. Да и зачем? Кто я такой, чтобы портить черными каракулями чистую белизну? Взял доску с листом ватмана и повесил на стену вместо картины с морским пейзажем.

Отсюда я наблюдал восходы и закаты. В это окно в длинные судьбоносные ночи смотрела девушка Валя, молча умоляя меня выглянуть. Но так умоляла, что я слышал и выходил на ее зов. Эта девушка стала барышней, выучилась деликатным манерам, красиво ходить, танцевать, говорить -- о, это ей дорого стоило! Она сумела разжечь в сердце сильный огонь любви -- и отдала все эти богатства очень хорошему человеку. Где они с Павликом? Как они там? У них все нормально, говорил Валин брат. Три года я их не видел. Эти годы пронеслись, как три минуты. А ведь у них на море сейчас, наверное, еще жарко. Они кушают свои фрукты и пьют молодое вино. В море купаются, наблюдают за полетом чаек, вдыхают опьяняющие ароматы огромных цветов. У них там родился маленький Павлик. Какой он? На кого похож? Умеет ли говорить? Купается ли? И вообще, что такое иметь собственного ребенка?



Часть 2 Три ступени на Гору блаженств

I. Осенний вечер в Гаграх



И вот этот самый Эрик, далее для краткости брат, распахнул мне объятья и радостно воскликнул: "И ты туда же!" Как врач-психиатр он профессионально опросил меня, и поставил диагноз: "Значит, едешь на юг. Так. Мечтал я об одиночестве, чтобы не видеть ни одной знакомой морды лица, а тут ты со своей. Во всяком случае, ты не худший вариант. Едем вместе, что ли?" Я согласился. Только предупредил, что в Адлере мне нужно навестить друзей. "Навестим, диагностируем и если нужно вылечим", -- пообещал брат.

Мы направлялись в поселок Гребешок, что под абхазским городом Гагра. Мы так решили, и я смирился. Брат ездил туда лет восемь каждый год. В тех местах водилась рыба, а Эрик бредил подводной охотой. Уже за пару месяцев до отлета он стал названивать в Адлер своему знакомому Сергею, сыну стариков, у которых раньше останавливался. В прошлые годы Сергей ехать туда не советовал из-за грузино-абхазской войны. А в этом году вроде все успокоилось, и появились первые отдыхающие. Сергей обещал встретить и с помощью отца перевезти через границу в Абхазию.

Растолкали меня уже в Адлере. В зале прилета брат подошел к крепкому улыбчивому армянину и обнял его. Это и был Сергей. Он посадил нас в джип времен ленд-лиза и с грохотом довез до дому. Здесь во дворе под раскидистым орехом за длинным столом восседал в окружении внуков крепкий старик, которого брат называл Андреем, это оказался отец Сергея.

Мы оставили наши сумки в комнате и пошли на улицу Гвардейскую, где согласно бумажке с адресом проживали Павлик с Валей. Брат напросился идти со мной, и я не мог ему отказать, в чем впоследствии не раскаялся. Признаться, не без волнения открывал я железную дверь. Сначала, как водится в частных домах, нам под ноги с рычаньем бросился боксер тигрового окраса. Брат сделал первую полезную вещь: бросил ему кусок докторской колбасы. Когда собака занялась добычей, из глубины двора вышел загорелый дочерна мужчина в колониальных шортах.

Нас посадили за стол под навесом, принесли вина. Из котла в глубокие тарелки положили тушеные овощи с мясом. Пока вокруг нас творилась кутерьма, я все искал глазами малыша. Оказалось, он спал в детской комнате. Павел -- теперь только так можно было его называть -- рассказал, как Валин брат одолжил им денег, они наняли рабочих и за три месяца вместо бывшей мазанки построили просторный дом. В двух комнатах живут сами, а другие пять сдают отдыхающим. Бабушка сейчас живет на даче в горах. У них есть легковая машина, грузовичок и даже катер на побережье. Словом, живут, -- как сыр в масле катаются.

Из дома раздался истошный крик. "Сынуля проснулся!" -- ойкнула Валя, вскочила и побежала в дом. Мы неловко замолчали. Через пять минут Валя вынесла на руках толстого младенца с заплаканным личиком. Она ворковала над ним, как голубица, а мальчик ныл, капризно отталкивал материнские руки и даже бил ее по голове. "А к нам дядя Андрей в гости приехал, -- засюсюкал тоненьким голоском Павел. -- А мы сейчас пойдем к морю гулять. А, сынуля?" Павел-младший презрительно посмотрел на меня, на моего спутника и произнес: "Бяки!"

Очнулся я от удара в ногу. Павел-маленький освободился из материнских объятий, ужом сполз вниз и ножкой в сандалии пнул меня в голень. Я улыбнулся малышу и погладил его по теплой головке: "Сильный мальчик!" За похвалу получил кулачком в пах и замер от боли. "Ой, Андрюш, прости нас, пожалуйста, -- пролепетала Валя, затем сыну: -- Павлик, не надо дядю бить, это нехорошо, сынуля". Мальчик разревелся на всю набережную, привлекая всеобщее внимание. Мама бросилась к ближайшему киоску, купила мороженое и только так остановила истерику.

-- Ну вот, -- вздохнула Валя, -- теперь и поговорить можно. Ты как живешь Андрей?

-- И правильно, -- похвалил Павел, -- кому нужно это образование? Сейчас время деньги делать. Богатство само в руки идет. Ты давай бизнесом займись.

-- А может, к нам приедешь? -- предложила Валя, сверкнув глазами. -- Знаешь, как мы заживем вместе! Ты будешь отдыхающих на рыбалку на катере возить, в горы экскурсии организуешь. Осенью будем урожай собирать, зимой на север продавать повезем. Да здесь за год столько денег можно заработать -- только крутись.

Хорошо, когда все знаешь, подумал я. И про себя и про всех, оптом и в розницу. А я ничего не знал. Когда я сказал, что нам с братом пора идти, Павел с Валей, будто даже обрадовались. Под обжигающим мужниным взором поцеловал в щеку Валю, с опаской погладил головку мальчика, обнял Павла, еще раз удивившись, как он заматерел. И мы с братом пошли на свою улицу в свой дом. По дороге брат как психиатр комментировал встречу сторон: "Валентина тебя любит. Это очевидно. Павел сел на деньги и ревнует ее к тебе. Ребенок -- ярко выраженный истерик..." Я вежливо оборвал его и попросил перенести этот разговор на более позднее и спокойное время. Он не настаивал.

-- Всегда рад услужить, -- улыбнулся он саркастически.

Решили выезжать немедленно. Что время терять! Сергей довез нас с отцом до реки Псоу и попрощался. Здесь пролегала граница. Российские пограничники проверили паспорта, обратные билеты и спросили, с какой целью мы туда направляемся. Мы ответили, что едем к друзьям отдыхать. Они заржали и предположили, что вряд ли мы вернемся живыми. Ничего себе, веселое начало отпуска!

Когда автобус наполнился, мы тронулись по дороге вдоль моря. Проезжали Леселидзе и Гантиади, и эти раньше многолюдные поселки озадачили пустотой. В автобусе сидели в основном женщины, нагруженные сумками, печальные дети и старики -- все молча рассматривали нас. Проехали мы километров двадцать и вышли из духоты автобуса на горячий асфальт пустынного шоссе. Внизу метрах в десяти мирно плескалось море. Вдоль зарослей колючего кустарника, по асфальтовой дороге мы стали подниматься в гору. Спросили старика, не тяжело ему тащить рюкзак да еще две сумки в руках. Тот сказал, что это ему привычно. Но вот раньше, когда был моложе, он сумки по сорок кило таскал. Руки у Андрея -- сильные и жилистые с широкими крепкими ладонями. Говорит он тихо, смущенно опустив глаза.

Старики рассказали о войне. Армянам досталось от обеих воющих сторон: все их грабили по очереди. Что смогли, увезли к Сергею в Адлер, остальное отняли вояки. Как они остались живыми, самим непонятно. В поселке несколько человек убили, некоторые пошли воевать на стороне абхазов и не вернулись. Если бы не дом, который они строили всю жизнь, ни за что бы ни остались. Да и участок в полгектара жалко: эта земля кормила их. Здесь у них виноград и алыча, хурма и мандарины, персики и айва, кукуруза и зелень, пять ульев. Еще они держали пару десятков кур, пять поросят и корову. Тем и жили.

Скрипнула калитка, и вошел небритый коренастый мужчина с канистрой.

-- О! Русские приехали! -- шумно приветствовал он, протягивая шершавую ладонь. Ярко блеснули зубы и белки умных насмешливых глаз на смуглом лице. -- А вы не боитесь, что вас тут немножечко убьют?

-- Тихо, говоришь? Ну-ну... Только стреляют почему-то часто.

Действительно, и у нас по телевизору сообщали о перестрелках, о разделе собственности. Мне тоже доводилось об этом слышать. Но тот мир, где все это происходило, казался далеким и не имеющим ко мне отношения.

На краю стола я обнаружил стопку глянцевых книг с изображением Спасителя. Роберт сказал, что это иностранные миссионеры пытаются завлечь в сектантские сети доверчивых селян. Он протянул мне Евангелие и предложил подчеркнуть места, где говорится о войне, женщинах и крестьянах. Я согласился.

Ночью мне не спалось. Лежал с открытыми глазами, сидел на кровати, выходил на веранду. Под богатырский храп соседей прислушивался, как внутри сама собой пульсирует Иисусова молитва. Появилось дивное ощущение, что все происходит так, как надо: не моей смятенной воле, но по совершенной воле Свыше. Густая ночная тьма окружала нас, а мне казалось, что кругом разлит мягкий свет. Иногда в этом свете я видел те места, где было хорошо, и тех людей, которые оставили во мне любовь. Я не знал ничего и не хотел знать. Я просто любил их. Последней в людской череде увидел Свету. Она сидела у окна в белом платье или ночной рубашке и тоже смотрела на небо, на те же звезды, что и я. Моя Света был со мной. Моя?..

Утром проснулись под крик "А-а-андрэй". Это Валентина звала супруга на работу. Андрей кряхтел, ворчал и с трудом отходил от сна на веранде нашего второго этажа. Видимо, пожилой богатырь давно устал от тысяч и тысяч ежедневных просыпаний, когда один день похож на другой. И нет, как раньше, радости новому дню, ожидания чуда, но только одни заботы и тяжкие труды. Но он нашел в себе силы кротко и печально улыбнуться нам.

Надев шорты, с полотенцами на шеях мы рысцой побежали по каменистой дорожке мимо заборов в сторону ущелья. По узкой тропе, петляющей между колючих деревьев и кустарника, сбежали к ручью. Среди кустов ежевики из колодца, выложенного скальными камнями, торчала Г-образная ржавая труба. Из нее с высоты трех метров мощной струей хлестала вода в ореоле радужных брызг. Даже издалека вода пахла боржомом. Мы сделали зарядку, используя в качестве гантелей плоские камни и, разгоряченные, по очереди становились под водопад.

Когда мы вернулись с водных процедур, Валентина угостила нас яичницей по-армянски, с помидорами, луком и чесноком. Андрей ложкой черпал из тарелки странную бело-желтую кашу: свежую сметану с медом. Следующий раз он будет кушать только вечером. Как техасский фермер.

Вот это да! У нас пещера, как у настоящих древних пустынников. Но, дела, брат, дела! Вооружился мешком и под горячими лучами солнца поплелся по берегу за дровами. Среди мусора и водорослей я выбирал плавник: отбеленные солнцем деревяшки и ветки деревьев. Тут же валялись драные шлепанцы, солнечные очки, рваные кепки, майки, ржавые гильзы и ... одноразовые шприцы в великом разнообразии.

Рассказал, как виртуозно он охотился. Сначала опускался на дно, цеплялся за водоросли и выжидал. Когда стая рыб или одиночка привыкали к нему и принимали за большую добрую рыбу, он подпускал их ближе и стрелял из ружья. Конечно, для такой охоты необходимы терпение, знание психологии рыб и умение задерживать дыхание на глубине минут на пять. А вообще-то, это каторжный труд! В холоде постоянно хочется писать, ты буквально плаваешь в собственном соку, подобно крабу в консервной банке.

Потом нам пришлось прорубать в густых зарослях проход к шоссе. Ножом и топориком рубили колючие ветви, длинные корни, змеившиеся по скале. На камнях кайлом делали насечки для упора ног. Обливаясь потом, я отдирал липнущие к одежде колючки, но чувствовал себя замечательно. Может потому, что работал по послушанию. Когда работы были закончены, мы надели рюкзаки и выбрались из кустов на шоссе. Там стоял Андрей и озабоченно высматривал нас в густеющих сумерках.

-- Ребята, я вас умоляю, чтобы вы всегда до наступления темноты возвращались домой. Народ здесь разный, а мы за вас волнуемся и несем ответственность, -- тихо взмолился добрый наш старик.

-- Ну, что была рыба? ? облегченно перевел он разговор в мирное русло.

-- А то ведь здесь ее, ребята, минами глушили. И после этого никто ее здесь не ловит, думали больше не появится.

Дома нам досталось и от Валентины. Пообещали и ей возвращаться засветло. За нашу сговорчивость старушка накрыла на веранде стол. Снова началось вечернее застолье с возлияниями. Я слушал беседу и любовался серебристой лунной дорожкой на море. На черном южном небе сверкали яркие россыпи звезд. От растений в саду и винограда исходил сладковатый медовый аромат... Вдруг в нашу сторону пахнуло резким навозным духом. Потом шаркнули неверные шаги, и вот из темноты вышел мужчина лет сорока с открытым ртом. Валентина назвала его Колей и со вздохом пошла в столовую включать чудом уцелевший телевизор. Коля смотрел мыльную оперу и громко издавал звуки, вроде "ге-е-е, ге-е-е, ве-е-е, зе-е-е". "Он что, маргинал, что ли?" -- спросил психиатр. "Да какой там моряк! Пастух он", -- с улыбкой ответила старушка.



На въезде в Гагру на цоколе бывшего торгового центра белели метровые буквы: "Смерть грузинским фашистам!" Вот так. Я вспомнил соседа грузина. Это что же, он фашист, оказывается? Да нет, отличный добрый малый. Последнюю рубашку другу отдаст. У моего отца грузины хаживали в друзьях. Он после командировки в Тбилиси все вспоминал их гостеприимство и доброту; ел сыр и кинзу, пил красное вино, как грузины. "Мимино" -- любимый фильм советских людей. Э, нет, что-то здесь не так. Видимо, враг человеческий собрал здесь обильную жатву.

На пятачке у дороги стояли женщины. Перед ними на ящиках лежал товар: спиртное, сигареты, колбаса, печенье. Брат купил батон колбасы.

? Поеду, если возьмешь, -- грустно улыбаясь, ответила кареглазая красавица.

Бетонное здание рынка переполнял торговый люд. Вот только покупателей почти не видно. К нам с мольбой обратились сотни взоров. "Брат, давай строго по списку", -- предложил я. Нам хозяйка дала список, и мы, зажав его в руке, пошли по рядам. Соль, аджика, уксус, перец, спички -- это все мы купили сразу. Но пляжных шлепанцев для меня не было. Веревки для нашего альпинизма и хорошего кофе тоже не нашли. Мяса для шашлыка не было. Русская старушка, узнавшая, что мы из России, сказала, что в одном санатории летом отдыхали человек сто русских, и их там местные периодически избивали. Я спросил брата, а готов ли он быть битым или застреленным? "На войне, как на войне, ? философски изрек он, ? никто не знает, где его ждет пуля: в Гагре или у двери собственной квартиры". Но мы пока были живы и здоровы. Поэтому брат предложил вкусить от радостей земных, и мы отправились на поиски шашлычной.

Большинство магазинов закрыты, в разбитые окна наблюдалась разруха. Но аптека и хлебный торговали. Пока брат покупал хлеб, я дышал у входа в магазин. Ко мне подошел старичок в потрепанном, но аккуратно отглаженном костюме и пожаловался, что ему не хватило денег на буханку хлеба, он просил продать в кредит, но ему отказали. Я достал из кармана купюру и протянул старику. Он взял и заплакал: "До чего нас довели, сынок! Всю жизнь работал, себя не жалел, а теперь на хлеб не хватает..." Вышел брат и тоже протянул старику деньги. Тот не верил глазам, только тихо плакал и шепотом благодарил.

На веранде появился подтянутый мужчина лет шестидесяти в костюме при галстуке и подошел к нам:

-- Конечно! -- гостеприимно развел руками брат. -- А я думал, с кем бы мне выпить.

Мы тоже представились. Официант принес наш люля и шашлык с вином соседу. По всему видно, он тут завсегдатай.

-- Давно здесь живете?

Они выпили, я отхлебнул кофе. Недалеко от нас в бухте на волнах качалась лодка, с борта которой свисали сети с пробковыми поплавками. Двое рыбаков устало вытаскивали сети, выбирая из них рыбу.

Брат наконец-то допил свое вино, доел мясо, и подозвал официанта. Тот принес счет с какой-то смешной цифрой. Сергей Борисович раздал нам свои визитные карточки и позвал в гости. Мы вежливо попрощались. Ехать к нему не хотелось.

Некогда роскошный пляж, заваленный бронзовыми телами отдыхающих, был пуст и неухожен. Но! по-прежнему благоухали цветы и шелестели густой листвой тропические деревья. Море переливалось лазурной волной. И солнце заливало нас золотыми лучами. Жизнь продолжалась, и в своих божественных проявлениях была прекрасна!

-- О! Здесь мы с Борисом жили у Рафика. Сейчас мы ему ка-а-ак нанесем визит. Он открыл калитку, и под звонкий лай собаки мы вошли во двор. Айвовые деревья и виноградные лозы обступали дорожку к двухэтажному каменному дому. Навстречу вышла полная смуглая женщина и громко приветствовала нас:

-- Знакомься, это Ася, жена Рафика. А это мой брат. Мы к вам на минутку. Проведать.

Нас посадили за традиционно длинный стол и окружили родней. Молчаливый Рафик сел напротив, рядом с ним юная дочь Аня, Асина сестра Мануш с дочкой, шустрый сын Рафика Гико и его скромница-жена Оля.

-- Привет, Анечка. Ну как живешь, чем занимаешься?

-- Пока грузчиком у брата. А что будет дальше, не знаю.

Мне это так понравилось!





Снова разговор зашел о войне. Жаловались на мародерство, после грабежей они остались нищими. Сейчас живут тем, что родит земля. Каждый день Ася с Мануш ездят увешанные сумками через границу на рынок в Адлер и продают все что можно: фрукты, зелень, вино, чачу... Сейчас думают переехать в Голландию, их приглашает армянская община, но боязно ехать к чужим, а здесь все же земля, свой дом.



Мы пили кофе, а я расспрашивал племянника о жизни в Ереване. Он сказал, что там работы нет, света нет, бензина нет. Я спросил, почему же он в конце сентября еще не учится.

-- Чтобы потом работать, деньги зарабатывать.

Бедный мальчик, подумал я.

Тут после второй чашки кофе стал проявлять признаки жизни брат. Он объявил, что больше не пьет, что кается, а на своем примере самоотверженно показал, как губителен алкоголь для здоровья. "Смотрите на меня, друзья, и так не делайте!"

На берегу моря я снял кроссовки и прямо по гальке бодро запрыгал, размахивая руками. Брат вяло шевелился рядом. Я поднял камень потяжелее и отжимал от груди, которая шумно наполнялась целебным морским воздухом. Затем приседал и отжимался, бросал камни и бегал. Когда почувствовал в теле приятную усталость, трусцой двинул в сторону водопада. Брат с кряхтением плелся за мной.

Брат тоже разделся, иронично оглядел свое усохшее тело и вдруг с криком "За Родину! За трезвость!" бросился под канонаду хрустальных струй. ...Из радужного облака выскочил уже другой человек! Он сиял и гоготал от радости. Прыгал и швырял камни. Оглядел зеленые кудрявые склоны ущелья, голубое небо в легких перистых облаках -- и снова увидел красоту.

Брат облачился в подводные доспехи, вошел спиной в воду -- и пучина поглотила его. Я собрал дровишки, приготовился к принятию даров моря и устроился в тени с Евангелием в руках. Мысленно перенесся на гору Блаженств близ Галилейского моря и вместе с тысячами израильтян слушал Нагорную проповедь. И удивлялся. Слова вроде бы простые, а смысл такой, что логика его не принимает. Разум вопит: все не так! А сердце говорит тихо, как мать младенцу: все хорошо, все правильно. Нет, такие слова мог сказать только Бог! Человек не способен любить врагов и все отдавать. Только Бог может. Или человек с помощью Божией.

До заката мы успели домой. Брат вручил Валентине две прекрасные рыбины. Она многословно похвалила великого охотника и понесла их на кухню. За столом сидел уставший после командировки Андрей и разбирал добычу: груши и яблоки. Он принес два мешка. Неплохо для семидесятилетнего старика! Там в горах он упал в колючки и сильно расцарапал ноги. Наш доктор осмотрел загноившиеся ссадины и посоветовал обработать их йодом, а также принять антибиотики. Но тут вышла хозяйка и принесла с печи ведро с горячей водой. Туда она сунула пучок травы и накрыла крышкой, чтобы настоялось. Потом Андрей опустил в ведро ноги и с час держал их в отваре.

Помогла она и мне. Еще в стройотряде, работая в сапогах, я подхватил грибок. Пользовал ступни мазями, он пропадал на время, но потом выступал снова. А с год назад на ступнях появились какие-то бородавки. Валентина два раза заварила мне траву, и я по сорок минут держал ноги в отваре. Через неделю на пляже, одевая носки перед уходом, осмотрел ступни и не обнаружил ни единой бородавки. Мои ступни стали гладкими и здоровыми, как у младенца!

Мой брат вот уже несколько дней вел трезвый образ жизни. Он вернул себе великолепную для своих преклонных лет форму и часами охотился в морских пучинах, ни одного дня не оставляя нас без рыбы. От солнечных ванн тела наши приобретали бронзовый оттенок.

По пути с пляжа, где брат за час охоты все же подстрелил одного зубанчика, он сделал мне замечание. В разговоре с хозяевами я постоянно использую слова, которые даже для него, человека без сомнения интеллигентного, сложны своей витиеватостью. Да, к тому же из-за редкого общения с русскими, они теряют навык русской речи. Он попросил, чтобы я подбирал слова попроще. Тогда я спросил, почему же, когда мы сидим вместе с ним за общим столом и он говорит попроще, а я вычурно, в основном армяне обращаются ко мне. Даже Роберт, с которым они при этом выпивают. Он что-то проворчал тогда невразуми-тельное, но я, кажется, понял!

Мы пришли вовремя. На пепелище розовели угли, а мясо в маринаде томилось в кастрюле. За столом Аня, разговаривая с отдыхающей матушкой, резала салаты. Я залюбовался этим: она, почти не глядя, резала овощи длинным ножом с такой быстротой, что глаз не поспевал за пулеметными движениями. Оказывается, Аня чуть ли не с детства работала поваром в лучших ресторанах Гагры. За ней даже присылали правительственные "Чайки", если готовился фуршет для большого начальства. Когда же она жарила шашлык, то руками трогала шипящие куски мяса прямо с жару. Видно, болевая чувствительность у нее сильно снижена.



Мы с Гико заехали на рынок, накупили продуктов и загрузили их в машину. А сами, свободные, с пустыми руками пошли гулять по городу.

Свернули на центральную улицу и рядом с горсоветом обнаружили маленький островок прежней жизни: здесь работали кафе, магазинчик и даже газетный киоск. Брат купил забытые уже газеты, с удовольствием вдохнул запах типографской краски. И прочел вслух: сегодня годовщина абхазской победы над грузинскими оккупантами. Ну, грохоту будет!

-- Вы извините, мы тут по-простому, без фраков-с, так сказать и прочее... -- начал было брат, но Роберт по-прежнему демократично рассмеялся и хлопнул брата по спине, так, что гул и кашель брата еще долго стояли в наступившей тишине.

Потом провожали супругов до дому, опять сели, уже за их стол. Оля быстро нажарила мяса, Роберт налил вина и -- вдруг мы услышали выстрелы и грохот артиллерии.

-- А! Это салют в честь их победы. Давайте и мы постреляем, что ли.

Да, многовато здесь оружия. Попробуй, разоружи их теперь.

Однако, на море поднялся шторм. Брат на всякий случай погрузился в мутные воды, но вынырнул охотник с пустыми руками. В первый раз без добычи. Он переоделся, мы перекусили, и решили совершить экскурсию в санаторий "Гребешок".

Корпуса явно строились в разные времена. Один -- самый старый -- похож на замок с башней из розового известняка. Второй построен при "отце народов". Здесь тяжеловесность, солидность, колонны и высокие потолки. Третий строился после культа личности. Это бетонная коробка.

Затем прошли в сталинский корпус. Здесь навели порядок, потому что с весны готовились к приезду гостей. Нам предложили занять за два доллара номер-люкс, в котором в тяжкие времена развитого социализма жили... И снова пошел список из-под некрологов самой "правдивой" газеты в мире.

Потом он показал дореволюционную грязелечебницу с электростанцией и ушел по делам. Мы еще долго бродили по чудному парку, наслаждаясь густым целебным воздухом, настоянном на хвое и цитрусах. Потом подобрали старый путеводитель по Гагре, исписанный картежными очками, и прихватили с собой.

Но вот он замолк и толкнул меня в бок локтем. В телевизоре резвились отдыхающие на катере с прозрачным дном. Под катером плавали тучные стада больших разноцветных рыбин в абсолютно прозрачной воде. Это показывали рекламу отдыха в Египте на Красном море. "Во! Мы теперь туда поедем! Вот уж там я поохо-о-очусь!" -- "Поедем, что ж не съездить", -- согласился я.

Утром у ворот гудел клаксоном Гико. Брат, допивая кофе, лениво махнул рукой: не отвлекай от серьезного дела. Гико с детства относился к брату как к большому авторитету, поэтому затих и терпеливо ждал завершения завтрака.

За окнами проплывали безлюдные селения, руины домов, пепелища. Гико показывал рукой и обыденно говорил: "В этом доме сожгли всю семью", "Сюда загнали детей со стариками и взорвали", "В этом дворе дочь привязали к спине отца и насиловали ее всей бандой три дня, оба умерли от горя". Когда ужас и тоска наполнили грудь, я молча взмолился в Небеса: "Почему, Господи?" На память пришли строки из Предания о том, что Иверия ? это жребий Пресвятой Богородицы, который расцветет в последние времена. Здесь особая благодать и особая ответственность людей. Здесь, как в последнем уделе Пресвятой ? России ? кровь мучеников смывает грехи народа. Ведь по этой земле проходили апостолы Андрей и Симон Кананит, святитель Иоанн Златоуст, равноапостольная Нина... Это не Америка и не Африка, где можно объедаться мясом, упиваться вином и блудом безнаказанно. Здесь сама земля вопиет к Небесам кровью христианских мучеников. "Да будет Твоя воля, Господи", ? прошептал я и успокоился.

Проходя мимо гостиницы, убедились, что она работает и решили запомнить ее расположение. Нам не встретились видимые следы разрушений, но улицы были пустыми и лишь редкие прохожие подсказывали нам дорогу. А вот и проходная пансионата "Пицунда". На берегу моря стояли семь высотных корпусов. Раньше здесь любили отдыхать немцы и поляки. Вокруг шумели кронами на ветру высоченные сосны. Мы встретили абхаза лет сорока, узнали, что сейчас здесь пусто, живут только две пары из Питера. Его зовут Руслан, он здесь начальник лодочной станции, живет рядом, в своем доме. Пригласил в гости.

Потом он рассказал, что до войны здесь -- вон за той бетонной стеной в правитель-ствен-ной зоне пансионата изволила отдыхать Раиса Максимовна. Сюда пригоняли баржи с песком, который рассыпали по пляжу. А жила она в том дальнем доме, похожем на замок. Также здесь отдыхал какой-то важный кубинец, так он целыми днями нырял за мидиями и съедал их килограммами, почитая весьма вкусными.

Мимо здания концертного зала по тропинке вошли в сосновый бор. Аромат от нагретой солнцем хвои пьянил голову. Здесь бродили старушки с детьми и собирали грибы. Невдалеке на газоне растянулась гладкая черная корова, она сыто жмурилась на солнце и жевала.

-- Жэньщина, накрой на стол! -- приказал хозяин. И повернулся к нам. -- Я раньше по тридцать человек сразу пускал.

Но вот Люда позвала нас за стол. Брат снова профессорским жестом пригласил даму присесть. На столе в тарелках аккуратно лежали соленые и свежие огурцы, маринованный перец и фасоль в томате, все это украшала зелень и улыбка хозяйки. Брат поинтересовался кто она и откуда. Люда сказала, что она русская, закончила в Тимирязевскую академию, сюда приехала по распределению в сосновый заповедник. Собрала материал для кандидатской, защитилась, вышла замуж за Руслана, да и осталась здесь жить. Уже давно ничего ей не платят, но работать продолжает и ей здесь очень нравится. Брат, питавший слабость к людям ученым, расспросил о роще. Оказывается, она здесь уникальная, реликтовая, средний возраст деревьев около 300 лет. Люда наблюдает каждое дерево и о любом из них может рассказать целую историю.

Брат, уже вдоволь поднявший аппетит вином и солениями, водил носом в ожидании мясного блюда, но хозяйка занялась совсем не поварскими делами. Тогда мы встали и под голодные стоны желудков, несмотря на приглашения Руслана остаться, пошли в сторону ресторана, который так хвалил парень из Питера.

Деревянный ресторан стоял сразу за проходной пансионата. Над его шатровой кровлей вился из трубы ароматный дымок мангала. Мы вошли в пустой просторный зал и присели у окна. Множество столов вокруг были аккуратно накрыты скатертью и обозначены вазочкой с цветами и набором специй. К нам тут же подошла официантка в фартучке и принесла настоящее меню на трех языках. Мы взяли мясное ассорти, салат, вина и кофе. Почти сразу же она принесла наш заказ. Это было абхазское блюдо из потрохов с чесноком и зеленью. ("А я, Шарапов, съел бы сейчас супчика -- да с потрошками!")

-- Повар. Я здесь работаю уже двадцать лет.

-- Все довольны, дарагой!

-- А у нас тут кушают ООНовцы из "Самшитовой Рощи". Они там свой штаб обосновали. Приходите вечером -- увидите.

С полчаса мы еще стояли в наступившей темноте. Никто не остановился. Решили вернуться в город. По пути разговорились с русским мужчиной лет шестидесяти, который нес коробку с телевизором "Юность". Узнав что мы из России пригласил к себе ночевать и смотреть телевизор. Показал где живет, указав рукой в сторону микрорайона с высотками, написал адрес и сказал, что приходить к нему можно в любое время дня и ночи, а денег с нас он не возьмет.

Они пропустили нас внутрь и попросили паспорта. Очень внимательно проверили их и только после этого повели в номер. Какая-то невысказанность томила этих двух русских дамочек... Но, мы народ простой и спросили прямо: как нам платить и сколько. Они сказали, что по десять с каждого с заполнением анкеты и по пяти с носа без оного. Мы спросили, а как лучше для них-то? Они сказали, конечно, лучше без официоза, потому как денег им не платят полгода, да и зарплата -- всего полтора доллара в месяц. Как они живут? Да с огорода и с халтуры. Потом они сделали страшные глаза и сказали, что утром нас разбудят в шесть, так как в семь у них пересменка. Мы вздохнули и согласились. Делать в гостинице было нечего, мы решили сходить на спектакль "Голубые каски в джунглях Абхазии".

Но вот за окном зарычали моторы, визгнули тормоза -- и еще четыре джипа встали на прикол. Двери заведения распахнулись, ввалилась толпа дюжих мужиков в камуфляже. Среди них появились и офицеры, которые тут же свернули в кабинет. Следом за ними нырнули туда и три светловолосых девушки в вечерних платьях и без следов морального облика на лицах. Музыка загремела еще громче, шум нарастал, американский сленг заполнил эфир ресторанного пространства. Они заняли еще четыре стола. Один здоровенный негр подозвал официантку и показал на нас черным пальцем. Девушка отчиталась, объяснила кто мы, небрежно махнув ручкой, и он потерял к нам интерес. А зря, ведь под нашей личиной мог бы скрываться враг... Во всяком случае на военной кафедре меня учили расстреливать именно их танки. Довольно, кстати, паршивенькие. Ну вот, теперь понятно, почему здесь так благополучно: эти ребята делают им весь финансово-чаевой план.

-- Ну и мусора у тебя в башке! -- огрызнулся брат.

-- А я в пещеру свою на мыс Меганом езжу уже тридцать лет. Мне мать даже машину купила в свое время для этого, под названием "Запорожець". Каждый год ездил в Крым, и все удивлялись, как она выдерживает такие нагрузки. Один мой знакомый, который осматривал мой "запор" перед очередной поездкой, тоже отважился ехать на юг на своей "Волге". Набил багажник запчастями и поехал. Ехал, он, ехал. Долго ехал. Километров сто одолел и встал. Кардан полетел. Вернулся домой. Ругал меня, все не мог понять, как я без знания мотора безо всяких поломок езжу. Это мой Ангел-хранитель меня охраняет. Точно! Так что не бойся, пока ты со мной, с тобой ничего не случится.

-- Это несомне-е-енно, -- улыбнулся брат и засопел.

Утром нас разбудили суетливые бабульки и вежливо выставили на улицу. А там было прохладно и сыро. Брат у первого же ларька набрал пива. Мы снова вернулись по безлюдным улицам на большую дорогу, и первый же автомобиль принял нас в свое теплое прокуренное чрево.

По шоссе мы дошли до проходной санатория "Холодная Речка". Напротив с поднятым капотом стоял "Москвич" и четыре молодых абхаза трагически цокали языками рядом. Брат в порыве водительской взаимовыручки подошел и участливо спросил, что случилось, не нужна ли его помощь. "Да вот масло вытекло. Вы не знаете, где его тут можно купить?" -- пожаловался самый низкорослый абрек. Брату он доставал лишь до груди. "Да вот -- рядом в поселке поинтересуйтесь. А вы не скажете правильно мы идем на дачу Сталина?" "Да, через санаторий и наверх на гору", -- ответил абрек.

Пошли вместе. Какое-то время молчали. Потом абрек поинтересовался откуда мы, сколько нас приехало, где и у кого живем. Брат все обстоятельно рассказал. Я наблюдал за провожатыми исподтишка, они нравились мне все меньше. Когда мы поднялись достаточно высоко, абрек тихо сказал:

-- Что, грабить будете? -- весело спросил брат.

-- Послушайте, давайте поговорим сначала, -- с той же улыбкой сказал брат. -- Ведь мы же ваши гости! А закон гостеприимства...

-- Вытряхивайте все из сумки и карманов. Быстро! -- заорал грабитель.

-- Ты хоть на дорогу домой денег оставь, -- сказал брат.

Вернули нам паспорта, а все остальное, включая роскошную сумочку брата, оставили себе. Мой платок тоже. Затем повернулись и быстрым шагом пошли по дороге вниз.

-- Опять, что ли грабить будет? -- устало пошутил брат.

Мужчина подошел и строго спросил, кто мы, откуда и куда. Мы рассказали об ограблении и спросили не слышал ли он выстрела. "Нет!" -- ответил тот и отвел глаза.

-- Я охраняю дачу Сталина.

-- Пущу...

-- Вот в этом корпусе и останавливался товарищ Сталин, -- показал старик на одноэтажный дом с большими окнами. -- На этом кожаном диване спал, из того шкафа брал книги, работал за вон тем столом.

Мы спросили, видел ли он Сталина. Нет, говорит, не довелось, он приступил к работе здесь за год до его смерти. Но его предшественник встречал "самого", когда хозяин заехал сюда на пару дней. Во время абхазской войны сюда никто не сунулся, все осталось нетронутым. А в прошлом году приезжали из Москвы начальники. Они отдыхали две недели и каждому из обслуги выдали по сто долларов. На прощание он посоветовал нам возвращаться другой дорогой, чтобы не встретиться с грабителями. Мало ли, может, решат нас пристрелить, чтобы не заложили...

Вернувшись поселок, мы зашли к Роберту. Рассказали о нашем приключении. Мудрец сказал, что мы сами их спровоцировали, нечего, мол, по нищей стране форсить шикарной поясной сумкой с позолоченными молниями. Да и деньги надо было дома выложить. Брат вздохнул и согласился: "Это я во всем виноват!" А вообще-то, продолжал Роберт, нужно было сразу бежать на шоссе и остановить любую машину с абхазами. Если бы вы, говорит, рассказали, что вас, россиян, ограбили, грабителей из-под земли бы нашли и расстреляли на месте. Так абхазов учит их президент Арзинба. А они все его боготворят и его наставления записывают и учат наизусть. Как хунвейбины цитаты Мао-Дзэдуна. Джуси. Ван суй! Роберт сверкнул персидским оком и совсем по-русски предложил:

-- А как же! -- поддержал его ограбленный, униженный, оскорбленный, но не гнущийся под ударами судьбы брат.



На шоссе мы сели в машину с водителем греком. Он спросил, что мы здесь делаем. Когда услышал, что отдыхаем, громко смеялся. Потом рассказал о себе. Раньше он работал экскурсоводом и переводчиком. Сейчас он халтурит в строительной бригаде в Сочи и готовится к эмиграции в Грецию. Мы заехали к нему домой, посадили в машину его старенькую мамашу и отвезли ее к брату. Она сказала: "Летом видела одну... вашу, российскую отдыхающую. Представляете, какой срам! Она ходила по Гагре... в короткой юбке выше колен!!! Совсем вы их распустили". Мы извинились за нее, пообещали по возвращении заняться воспитанием российских девушек и попрощались. Грек высадил нас у парка.

"Великолепный парк Черноморья, занимающий 22 гектара, заложен художником Регелем в 1910 году. Мастер умело создал ландшафты, в которых малое выглядит масштабным, а просторное обозримым. Здесь приютилось много редкостных, подчас фантастических видов цветов и кустарников, лиственных и хвойных деревьев, есть и уникальные, например, магнолия делавея -- единственный экземпляр этого растения в нашей стране. Вот стоит, плавно подняв округлые ветви, итальянская сосна. Ее хвоя бывает туманно-синей, как грозовая туча, и золотой, когда крона наполнена солнцем. А на ветру сосна гудит, словно виолончель... Можно долго любоваться сосной длиннохвойной родом из Гималаев. Длина ее игл свыше четверти метра, шишки тоже необычные -- крупные, размером с ананас, и твердые как камень. Из глубины веков дошло до нас дерево гинкго двухлопастное. Листья этого "живого ископаемого" похожи на маленький полураскрытый веер с длинной тонкой ручкой. Нет ни одного растения похожего на этот реликт флоры.

По весне вскипают нежно-сиреневой пеной японские вишни-сакуры. Здесь собрана самая большая коллекция этих растений в СССР. На куртинах и клумбах парка рядом с "инозем-цами" красуются и "местные жители" -- колхидский самшит, тис ягодный, лекарст-венная лавровишня..."

-- Автор этого гимна, случайно, не Роберт?

Аллея парка привела нас к дворцу культуры. Двери распахнуты, мы вошли внутрь. Наши шаги гулко раздавались в тишине. Под ногами перекатывались автоматные гильзы. Сотни ржавых гильз от "Калашникова"... Сломанные зрительские кресла разбросаны по полу. Паркет разобран, дубовые панели стен содраны. Все ценное вынесено.

По набережной дошли до здания милиции. У входа стоял БТР с открытыми люками. Проветривался. Вокруг его нагретой солнцем брони лениво прохаживались светловолосые загорелые военные с автоматами через плечо. Штукатурка стен здания милиции в нескольких местах прострелена очередями.

Мы сидели на набережной и молча запоминали окружающее пространство. Море шелестело ленивой голубой волной. Небо разметало по своему фиолетовому ложу белые меха облаков. Дерева и кусты источали вечерние томные ароматические аккорды. "И густым первозданным покоем растекалась вокруг тишина".

Утром мы отъезжали. Гико подогнал к воротам бунгало броневик и терпеливо драил бока тряпкой. Наша хозяюшка набивала в наши сумки хурму, мандарины, сушеный инжир, мед в банках, веники травы яраути. Брат сидел за столом с печальным Андреем и бритым Робертом, одетым в белую рубашку, и под посошковую чачу производил на клочке бумаги сложные математические расчеты. Закончив, подозвал меня, согласовал итог, вынул из нашей кассы деньги и протянул Валентине. Наша старушка посмотрела на деньги и наотрез отказалась их брать: "Да вы что! Абхазы вас ограбили, теперь и армяне вас грабят?" Мы вдвоем объясняли, что так положено, ведь она столько на нас работала, что для нас это ерундовая сумма, что им еще жить тут зимой и прочее и прочее. Наконец, уговорили, обняли, поцеловали и вытерли платками старческие слезы. Андрей громко вздохнул: его мужское кавказское достоинство не позволяло плакать и обниматься. Он лишь протянул свою крепкую ручищу и, опустив глаза, тихо произнес: "Простите, если что. Не забывайте нас". Я все же обнял его и шепнул ему на ухо: "Я люблю тебя, старик".

На таможне пограничники -- сначала абхазские, а потом и российские -- бдительно перетряхнули наш багаж, тщательно изучили паспорта и билеты на самолет. Почему-то больше всего недоверия вызвала трава яраути. Пришлось рассказывать про Александра Македонского. Но все же нас пропустили.

До самолета оставалось достаточно времени, и мы решили заглянуть в шашлычную. Там Роберт пытался шутить и улыбаться, но получалось как-то неубедительно. Они выпили несколько графинов вина, но остались трезвыми.

Через пару часов морозный российский воздух обжигал наши загорелые физиономии. В автобусе на нас оглядывались.

-- А я всегда говорил, что ты самый красивый, умный и талантливый. И что характерно, с высшим образованием!

Через несколько месяцев из Адлера пришло письмо от Валентины. Она сообщала, что в Роберта стреляли и тяжело ранили. Он несколько месяцев пролежал в госпитале. Чуть позже Сергей по телефону сообщил, что его отец Андрей умер от прободной язвы желудка. Тихо и спокойно умер, никого не побеспокоив -- как заснул. Я подумал тогда, что не от язвы, а от усталости. Просто он устал жить. В ближайшее воскресенье после получения письма я пошел в церковь и заказал панихиду. После этого на душе стало спокойно. Я понял, что наш печальный добрый старик тихо и мирно отошел в место тихое и мирное. "Я люблю тебя, старик, я тебя не забуду", -- прошептал я, выходя из церкви.





Идейным вдохновителем мероприятия выступала мама брата Эрика Ивановича -- Марта Алексеевна. Она давно вышла на пенсию, но ее связи и пробивная способность использовались психиатрией до сих пор. Прежде чем взять меня на высокую должность, брат устроил смотрины. Его мама вызвала меня в кабинет. В дверях брат посторонился, я вошел и увидел на фоне окна стройный девичий силуэт. Но вот девушка обернулась, -- над тонкой фигуркой улыбалось ухоженное лицо пожилой женщины. Видимо, ей понравился произведенный эффект: она с удовольствием наблюдала за моей мимикой. С тем же удовольствием троюродная тетка поделилась рецептом своей молодости: ни хлеба, ни мучного, но через день трехчасовая тренировка. Она занималась плаваньем, теннисом и бегом. Да, вот это поколение! Не мы...

Мне предстояло исполнять роль заказчика. Подрядчиком у меня работал начальник отделочного участка строительного управления Федор Светланович. "Может, Степанович?" -- "Нет, Светланович!" Ну, и имена у них тут, свихнуться можно. Впрочем, мне ли беспокоиться насчет психики? Помощь окажут профессионально и прямо на рабочем месте. Первый раз я общался с Федором Светлановичем по телефону. Он говорил старческим хрипловатым голосом, несколько раз вставил "мне, на старости лет", "я старый, больной человек". Когда же мы встретились лично, оказалось, что это парень лет двадцати пяти. На мое недоумение он пожал плечами: "Это я сегодня с виду моложав. Просто успел зарядку сделать, новые зубные протезы вставил и йогурт выпил. А обычно стар и немощен, да..."

Показали проект Марте Алексеевне. Она одобрила и поставила визу. А меня даже похвалила и чаем напоила. За столом я выяснил, что все эти блага на меня свалились исключительно за мое "ангельское" поведение в Абхазии. Брат расписал маме наши приключения в таком ракурсе, будто я грудью закрывал его от вражеских пуль и ножей. Тетушка решила отблагодарить меня таким вот капиталистическим образом.

Самое удручающее впечатление производили буйные. Эти происходили из начальства, были капризны и требовательны. Контингент тихих психически больных пополнялся родствен-никами буйных начальников. Эти, истерзанные агрессивностью мужей и отцов, были при-дав-лены и проявляли склонность к самоубийству. Вроде бы, живи и радуйся: роскошное жилье, денег куры не клюют, развлечения на любой вкус -- а им все не на пользу. Дай веревку с мылом, бритву поострей или уколоться, чтоб забыться. О, гримасы мира сего! Бьются, воюют, гнут друг друга -- и все для того, чтобы детей отправить в психушку или... куда поглубже.

Нет, на самом деле! Что-то я стал слишком умным. Это так утомляет. Смотришь, бывало, на человека, он еще и рта не открыл, а тебе заранее известно, что он скажет и почему. Или вот еще: берешься за дело, изучаешь, выполняешь и все, -- порядок, успех. Ску-у-ушно это! То ли дело дурак! В его поведении бездна вариантов. Он прост и недоступен, он дите и старик, глуп и мудр. На него всегда можно махнуть рукой: дурак, что с него взять.

-- Вот, Марта Алексеевна, -- сказал я задумчиво, -- решил я дураком стать. Как вы к этому относитесь?

-- Вы тоже так думаете?

-- Какая справка? -- поднял я брови.

-- А что? -- задумался я по-дурацки. -- Это мысль. А мысль убивать нельзя.



У меня снова появились дворовые друзья. Это были дети другого поколения, не похожего на нас, прежних. Но и в их технотронном, компьютерном детском мире оставались островки обычного ребячества. Мы с ними играли в песочнице, катались на велосипедах, самокатах, ходили в кино и кушали мороженое. А однажды я увидел, как один мой друг, десятилетний Борька, выбежал в одних трусах под проливной дождь. Я тоже разделся до трусов, потом, правда, подумал и на всякий случай надел шорты и выскочил во двор. Мы с ним бегали по лужам и смеялись. По нашим плечам и спинам бил и струился теплый дождь. Мы руками сбивали капли с ветвей деревьев, и нас окатывал каскад брызг, пахнущих листвой. Вернувшись домой, я стоял на мохнатом коврике у входной двери, ожидая, пока стечет с меня вода. Мама, едва сдерживая смех, как прежде отругала меня.

Однажды зашел ко мне Дима. От сутулой юношеской худобы ничего не осталось: он растолстел и опух. Руки тряслись. Недавно он одного за другим похоронил родителей. Теперь слонялся по пустой квартире, зазывал гостей и сильно тосковал. В тот день он позвал меня прогуляться в парк. Оказывается, и он часто вспоминал детство.

-- Да, Дим, -- кивнул я утвердительно, -- Теперь я дурак.

-- Да нет, Дим, я просто дурак. Без всяких там мудростей.

-- Может, зайдем в кафе или ресторан? -- спросил я.

-- Какого образа? Нет его. И меня нет: вышел я. Как говорят мои нынешние дружки, обнулился.

-- Хорошо!

-- Попробуй.

-- Так ведь знал, на что шел. Ты с отрочества это запланировал. "Умереть, забыться, и знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель?"

-- Наша фирма всегда к услугам граждан. Я узнаю. А как у тебя с учебой?

-- Да брось ты. Просто не верь своему рассудку и все. И жизнь начнется такая! Какая, Василь Иванович? А такая, Петька, что просто помирать на захочется.

Только я расстался с Димой, -- ко мне новый гость. На этот раз Оля. Признаться, я немного дрогнул. Эта девушка всегда производила во мне подобие компактного урагана местного значения. Впрочем, теперь-то что! Я ведь дурачок. А что с такого взять. Оля сидела на лавочке у нашего подъезда и крутила рыжей головой. Увидев меня, она улыбнулась.

-- Конечно, после двух месяцев на курортах и жизни в деревне.

-- Пробовала. Не получается. А ты как?

-- Что-то не похоже.

-- Нет, не надо. Я верю. А я... замуж... выхожу. Скоро.

-- Художник. -- Она назвала имя известного художника. -- У него своя мастерская и дом в деревне. Там я сейчас и живу. Корову дою, кур выращиваю. И жениху позирую. Он хочет весь дом моими портретами обвесить.

-- Ты тоже.

-- Слушай, хватит паясничать!

Ко мне подошла моя маленькая подружка Рита, девочка пяти лет. Мы с ней обычно разговаривали на семейные темы. Она оперлась ручками о мои колени и приблизила ко мне смешливую мордашку.

-- А ты его любишь?

-- Нет, Ритуля. Если ты Витьку не любишь, то ребеночка у вас не будет. А если ты выйдешь за Тимошку, у которого папин "Мерседес", то от него у тебя может быть только маленькая немецкая машина. Например, "Фольксфаген-гольф".

-- Я тебя понимаю, Ритусик. Добрые слова и цветы все-таки лучше, чем железка.





Нам посоветовали ехать в Египет в начале марта, когда еще не жарко, но уже и не холодно. В турагентстве брату обещали устроить подводную охоту на коралловых островах, где рыбы больше, чем воды. Путевка на две недели стоила недорого. Отель обещали приличный, множество экскурсий и прочее. Отнесли деньги в среду, а в воскресенье уже вылетали. Группа у нас получилась приличная, человек около ста. Гидом был египтянин с хорошим русским языком. Как все гиды нашей турфирмы, он учился в советском ВУЗе.

Когда самолет оторвал грузное брюхо от земли, я бросил прощальный взгляд в окно и затянул: "Зачем нам, поручик, чужая земля!" Население выпивало и готовилось к обеду. Так за напитками, обедом, очередями в туалет мы долетели до Африки. Где-то уже на подлете к черному континенту облачность рассеялась, и мы увидели блестящее море, серо-коричневую пусты-ню и такого же оттенка город. Стюардесса объявила о подлете к Каиру и раздала листочки для регистрации. Рядом со мной всю дорогу проспала молодая японка. Она взяла листок и коряво нацарапала: Арихита Танака из Окинавы. Ну, думаю, понятно: там ей американские ВВС спать не дают, так она в Африку выспаться летит. Я пытался выразить ей добрую волю, мол, дружба на все времена, но она пролепетала что-то вроде, я маленькая девочка, а мама знакомиться с большими русскими дядями не велит. Не получилось у нас дружбы, а жаль: у меня появилась идея предложить ей "ченьдж": мой шикарный бесценный "Зенит-ЕМ" на ее простенький "Никон", который в "Березке" стоил всего-то 1700 долларов. Я вздохнул и пошел на выход, она сонно плелась за мной. Ростом она была с прикроватную тумбочку. До чего же американская военщина людей доводит!

Шагали втроем по вечернему Каиру, вокруг блистали витрины, одуряли густыми ароматами лавки с пряностями. От Нила попахивало болотной тиной. Когда мы проходили мимо торговых точек, темнокожие мужчины в платьях до полу пытались затащить нас внутрь, чтобы громко навязать товар. Не всегда удавалось увернуться от цепких, черных и сухих на ощупь рук. Порой один из нас оказывался в плену, и остальным приходилось его вызволять. Когда их гостеприимство заходило слишком далеко, Валера включал свою агрессию, сообщал лицу мимику киллера и бросал знакомую из видеофильмов фразу на английском -- и прилипалы отставали. Цитировать ее не решусь ввиду ненорма-тивности.

Сидели мы в кафе, пили крепкий кофе, а я рассказывал спутникам о своем учителе английского. В семидесятых годах работал он переводчиком при атташе в Каире. Нам он рассказал, что в Египте каждый лавочник говорит на пяти языках. В этом мы неоднократно убеди-лись. "Так давайте хоть один иностранный выучим прилично", -- говорил он. И это звучало убедительно. Мы с ним читали яркие книжки на английском, разучивали песни "Биттлз", хором декламировали "текст-топики". В результате, почти все его ученики экзамен по английскому сдали на 4-5 баллов. А "текст-топик", который я отвечал на экзамене, помню и сейчас наизусть и скажу без запинки.

По середине реки плыл белый теплоход в огнях. Там гремела ритмично-тягучая музыка. На широких палубах люди в белых штанах ели перченое мясо, пили терпкое вино, курили кальяны и наблюдали за сложной траекторией живота упитанной танцовщицы. Вдоволь насытившись великой поэзией, гнилостными испарениями и укусами москитов, мы вернулись в наш белый отель.

Утром, приняв душ, я намешал себе кофе и вышел на балкон. Внизу дымил и покрикивал восточный мегаполис. Пахло угольным дымом, тропическими цветами и ослиной мочой. Над крышами висел грязно-розовый смог. "Господи, зачем я здесь? Что занесло меня сюда за тысячи километров от дома? Должна же быть какая-то причина... Ну, в конце концов не развлекаться же только мне здесь. Должна быть какая-то цель. Помоги мне это понять". Я срочно захотел к морю в Хургаду. Но нам предстоял напряженный день отдыха во чреве африканского города-спрута.

В музее фараонов в каждом зале одновременно толкались по нескольку групп. Гиды, перекрикивая друг друга, вещали на разных языках. Слышалась речь немецкая, английская, французская, итальянская. Все туристы были похожи. Сначала они внимательно слушали о достижениях египетской цивилизации, дремали в залах с мумиями, а потом, оживившись в зале с золотом Тутанхамона, совсем уже соловели от духоты и информации перед какими-то лежанками слуг фараонов. Самое интересное, что я увидел -- это мумия рыбы. По-нашему, -- вобла. Но если у нас ее об угол стола бьют и пивом запивают, то у них ее выставляют на стенде с бронирован-ным стеклом. Еще в одном зале брату понравилась каменная девушка. Он философски заметил:

-- Это у европейцев лица белые, как у египтян! -- возразил наш черноликий гид.

Далее мы посещали музей папируса Мену. Нам показали технологию производства этой древней бумаги, укладывая под пресс тростниковые стебли в шахматном порядке. И отправили к стендам с образцами продукции. Сотни картинок молча просили их купить, но цены сразу отрезвляли. Но вот я поймал умоляющий взгляд Нефертити и решил вызволить ее из плена. Ее лебединая шея, нежная персиковая кожа искусно передавали живость, сквозящую через века. Не остановила даже цена. Заплатив за нее как за корову в каком-нибудь Нижнем Мурашкине, я ее приобрел. Она легла в уютный конверт и отправилась ко мне домой.

...И что нас втянуло в эту авантюру? Полезли мы в узкий проход внутрь пирамиды. Лезть туда можно только согнувшись. Мне показалось, что ползли мы не меньше часа в темноте, тесноте и пыли. И вот, наконец, мы в комнате, где стоял пустой каменный саркофаг, а на стене -- надпись, означавшая, что здесь были тот-то и тогда-то. И все! Но нет, не все... Предстоял обратный путь на волю в том же туннеле метр на метр. Мы вздохнули и тронулись к воздуху. Ругательства на всех языках сотрясали каменные своды длинной норы. Пыльные, потные чресла впередиползущего упирались в наши перекошенные от любо-зна-тельности физиономии. Когда мы выползли наружу, ноги тряслись от напряжения. Платок, которым я вытер горящее лицо, сразу почернел. Какие-то буржуины спросили Валеру, стоит ли туда ползти? Он горячо рявкнул: "Йес, оф косс! Зыс ис колоссаль!", что в вольном переводе значит, не нам же одним участвовать в этом международном идиотизме... Впрочем, мы-то наказали себя бесплатно, а с этих английских простаков содрали по пяти долларов.

Автобус довез нас до ресторанчика, мы умылись и вошли в зал. Там на нас пахнуло жареным мясом, и мы вдруг обнаружили, что с утра ничего не ели, а солнце уже садилось в розово-серые холмы плато Гизы.

Так, благоухая и постанывая от боли в горящих подошвах, мы забрались в автобус и устало откинулись на сиденья. Нас повезли в отель на другой конец мегаполиса. Неустанный гид весело рассказывал о египетской жизни. Когда он затронул многоженство, мужчины потребовали подробностей. Гид сказал: пожалуйста, имей хоть десяток красавиц в гареме! Нет проблем! Только по закону ты обязан их обеспечить пожизненно -- каждую! -- собственным жильем и средним доходом. Тут сторонники полигамии резко потеряли интерес к теме и мирно задремали на плечах моно-подруг.

В отеле я подписал десяток открыток с одинаковым зачином "Ну, вот я и в Каире!.." И вдруг почувствовав приступ ностальгии, заказал телефонный разговор с Родиной. Через минуту меня соединили, и я услышал испуганный голос мамы, которая почему-то кричала "Йес-йес-йес". "Ты чего это, мам, со мной -- говорю, -- на английское наречие перешла?" -- "Так это уже ты, сынок?" и так далее, но уже русскоязычно. Ностальгия по милой Отчизне на время отступила.

Ночью я несколько раз просыпался от мощного храпа брата, вольготно раскидавшего длинные конечности, как по своей детской, так и по моей взрослой кровати. Проснувшись, я выходил на балкон и слушал рокот ночного Каира. Он шелестел, постанывал и бибикал. Иногда раздавались крики людей и четвероногих. Звезд на блеклом сероватом небе видно не было.

Гид собрал нас и повел в христианскую церковь "одну из самых древних в мире", как он сказал. Необычна она еще и тем, что она "висячая", то есть, построена над водоемом на сросшихся толстых корнях деревьев. Таким образом, древние строители добились ее неприступности -- кругом глубокий ров с зеленой водой. Несмотря на древность, церковь аккуратно отреставрирована, внутри чистый двор с кустарником и деревьями. В храме стояла благоговейная тишина, гид перешел на шепот. Некоторые наши туристы и я, в том числе, купили свечи и поставили их в песок перед древней иконой Пресвятой Богородицы. От иконы исходило какое-то тепло, оно согревало изнутри и обволакивало снаружи облаком. Я постоял в этом чудодейственном облаке, попросил у Божьей Матери здоровья всем моим родным и близким, а дорогим покойникам -- Царствия Небесного. На душе потеплело, и это тепло сохранялось весь день.

Прошлись минут десять по зазывающим, хватающим за рукава торговым рядам и вдруг увидели вход в ресторанчик -- и скрылись туда, как в убежище от обстрела. Там нас обуяла уютная прохлада, сытные ароматы и томная музыка. Принесли большие куски рыбы на тарелках-блюдах. Уставили стол десятком плошек с гарнирами: овощи, рис, соусы, маслины. Мне досталось блюдо под названием "йогуртсалат" -- тертые огурцы в простокваше. (Я вспомнил деда Щукаря. Увидев занемогшую старуху, он почувствовал себя хозяином в доме и вместо предложенных ему огурцов и кислого молока потребовал мяса и побольше. Тут бабка встала во весь рост, повела могучим плечом и мигом восстановила порочный матриархат.) В завершение трапезы нам предложили омыть персты в теплой воде с лимоном.

Утром следующего дня мы очень серьезно позавтракали у обильного скандинавского стола с тремя десятками тазиков с едой. Затолкали багаж в автобус, разлеглись в креслах и тронулись в шестичасовой путь-дорожку в сторону вожделенного Красного моря.

В рецепшине (приемном покое) нашего отеля "Марлин Эл" брат категорически отказался жить в номере с храпуном и выбрал Валеру. С храпуном поселили меня. Наши номера оказались не в многоэтажном главном корпусе, а в двухэтажных бунгало, которые тремя линиями тянулись к самому пляжу. Нас с храпуном и Валеру с братом поселили на первом этаже. Одна из стен номера представляла собой стеклянную дверь, которая открывалась на веранду с пластиковым столом и креслами. В комнате находились две кровати, телевизор, холодильник, кондиционер.

Теперь у нас оказались два Валеры. Для их различия Ярославскому резиденту оставили прежнее имя, а опытного туриста назвали Президентом -- в память о его должности, которую он занимал в собственной фирме. Разобравшись с именами, пошли в ресторан отеля ужинать. О! шведский стол в этом заведении был еще больше и богаче, чем в Каире. Особенно шикарными казались десертные блюда: штук семь тортов, десяток пирожных, сладкие блюда из фруктов и творога, все это благоухало, переливалось, желейно тряслось и просилось в рот.

В рецепшен, развалившись в креслах и диванах, сидели наши туристы в вечерних нарядах и вели изысканно-светскую салонную беседу, то есть сплетничали. Мы с Президентом обошли для ознакомления все рестораны отеля, пиццерию, бар и бильярдную, заглянули в меню и обнаружили возмутительную дороговизну напитков. Вернулись в рецепшен. Брат полулежал в мягком кресле, потягивал пиво из бутылки и курил шеешу. Президент присмотрелся к расплывшемуся лицу брата и спросил:

_ Я могу себе это позволить, _ произнес тот нечто антисоветское.

_ Да с чего же это вы взяли, уважаемый, что пиво безалкогольное?

Брат изучил этикетку, вздохнул, посопел, промычал, а затем примирительно ответил:

_ Оу, ийесс! _ согласился Валера, пораженный стальной логикой.

У самой поверхности воды зависли большие кальмары, рыбы размером с леща, стайками носилась разноцветная рыбная мелочь. Мы решили попробовать порыбачить, на что брат сказал, что настоящую рыбалку, то есть подводную охоту обеспечит нам он. Я сказал, что охота превратится в расстрел: рыба тут как в аквариуме рыбного ресторана. На что охотник возразил: это только у берега ее прикармливают, а в открытом море нас будут подстерегать всевозможные трудности и опасности, вплоть до акул, мурен и прочей нечисти. И тогда мы решили завтра же выяснить, какая рыба тут съедобна и какая опасна.

...Агрессивный американский империализм, узнав о том, что Арихита Танака скрылась от него в египетской пустыне, совершил превентивный и вероломный ракетно-бомбовый удар по египетской территории, отчего Каир и вся Хургада, а с ними и номер нашего отеля трясет и гудит. Проснулся я в ужасе и сразу все понял: это не янки, а мой сосед. Он издавал носоглоткой такие рулады, что ресторанному Омару и в полном трансе такое не прислышится. Причем, богатство звуков, как у органа; мощность звучания -- примерно такая же... И я уже понял брата, который сбежал от него на детскую кровать нашего каирского номера. Понял также, что без снотворного спать не смогу.

После легкого завтрака из десятка блюд мы тяжело оторвались от кресел и поймали такси. Сошли в центре Хургады и заглянули в первый же магазин с рыболовными снастями. Там купили атлас рыб Красного моря, изданный американцами. Пошли искать морской музей. С час плутали по жарким улицам, нас посылали в разные стороны, но музея так и не обнаружили. И вот нам на глаза попался симпатичный ресторанчик европейского вида и названия: "Орли" -- прямо как парижский аэропорт.

Со схемой Халида мы быстро нашли музей. У входа на посетителей разинули громадные пасти акулы. Внутри в аквариумах плавали морские чудовища. Брат многих знал по Черному морю. Смотритель сказал, что самые опасные здесь -- это ежи, мурены и скаты, акул здесь мало: их гоняют дельфины. На вопрос, какие самые вкусные, он ответил -- все, просто надо уметь готовить. Да, немного, но уже кое-что.

Такси там появлялось сразу, как ты о нем подумал. Уже через десять минут мы шли по ночной Хургаде. Люди заполнили улицы. Гуляли целыми семьями с вереницами чисто одетых детей и укутанных по самые глаза женами. Двигался народ по тротуарам и по проезжей части, пропуская автомобили, когда те нетерпеливо гудели, уткнувшись в прохожих бамперами. Кофейни, ресторан-чики, лавочки и ящики, бордюры и парапеты -- все было занято праздными людьми в светлых ночных сорочках с белыми зубами на смуглых лицах. Встречались и туристы, но они не портили картины вечернего праздника.

И что особенно необычно -- все поголовно трезвые!



Рядом с нашим зонтом прямо на песке разлеглись две молочно-белые блондинки. Мы им посоветовали скрыться в тень, на что они рассмеялись. Два часа мы наблюдали за их постепенным покраснением и взывали к их невеликому разуму. Дело в том, что жары на пляже не чувствуешь из-за постоянного бриза, но солнце-то все же африканское! Прожарив свои телеса до цвета помидоров, несчастные, поплелись в номер. Увидели мы их только в день отъезда. Следующие девять дней они пролежали с температурой, заплатив остатки денег за очень дорогие лекарства и посещения доктора.

Тем временем мы с братом входили в бирюзовую воду Красного моря. Вода прохладно освежала наши разгоряченные тела. Поглубже вдохнув, я вошел в глубинные морские пласты. О! вокруг в ярко-зеленых лучах солнца над белым песчаным дном переливались цветами радуги сотни аквариумных рыбок. На песке неподвижно возлежали морские огурцы -- трепанги. Я заплывал все глубже, но держаться на глубине становилось трудно: мощная сила выталкивала на поверхность. С глубиной размер рыбешек возрастал, появлялись кустики водорослей и какие-то бело-розовые веточки. Я нырнул, с трудом вырвал из песка ветку, поднялся на поверхность и присмотрелся к находке. Да это же кораллы! На солнце они переливались перламутром. Я вынес находку на берег и показал нашим девушкам. Они оценили находку и признались, что тоже искали кораллы, но найти не смогли.

Помогал фрау не только плейбой, но еще десяток немцев и египтян. Они развлекали туристов рыбалкой "а-ля Хемингуэй" на крупную рыбу с катера, дайвингом (подводным плаванием), серфингом, гонками на водном мотоцикле и извозом на большом надувном "банане". Брата интересовал прокат подводного снаряжения. Он у фрау сначала просил, а потом все-таки стащил свинец для гидрокостюма, пока та любовалась ручным плейбоем.

Для начала, она решила обкатать машину за городом. Сначала спидометр держал 60-80 км/час, а потом стрелка подобралась и к 100. Мы пронеслись мимо отелей и строек, жилых домов и магазинов и вырвались на загородное шоссе. Стрелка спидометра поравнялась с цифрой 120. Шуршали шины, свистел горячий ветер, справа и слева шоссе обступали песчаные барханы, иногда -- каменистые черные скалы. Через полчаса из-за горизонта появились минареты мечетей, а потом и город. Мелькнула табличка с названием "Сафага". Наша машина остановилась у кафе напротив полицейского участка с белыми джипами. Сели за столик, заказали манговый сок со льдом и шашки. Пока Президент рассказывал об успехах своего бизнеса, Даша по секрету призналась мне, что она потомственная ведьма, в чем я и не сомневался. Когда я сказал, что мы с темными силами по разные стороны баррикад, она заявила, что я сам "темный", на что я отрешенно промолчал. Сразились в шашки, расплатились и поехали назад в Хургаду. Опять гонка по гладкому шоссе, свист ветра, пустыня, отели -- и мы въехали в центр Хургады. Здесь уже не погоняешь: через каждые сто метров -- поперек дороги асфальтовый холмик, "лежачий полицейский", перед которым хочешь, не хочешь, а надо тормозить.

-- Можно поинтересоваться: откуда у столь юных созданий такие крупные деньги?

-- А вы нет?

-- Это кем же? -- подозрительно сощурил Президент левый глаз. Правым он высматривал креветку пожирнее.

Президент, конечно, не поверил ни единому слову. "Чтобы какие-то девчонки зарабатывали больше меня!" Мне как-то было все равно, сколько они там "имеют".

-- У меня "Опель" -- сказала Оля.

Президент саркастически улыбнулся, рассчитался и мы сели в авто. По причине нетрезвости Оли машину вел Валера. Я попросил отвезти меня в отель. Валера тоже вышел со мной. Девицы фыркнули и обиженно поспешили к себе. "Вруши", -- процедил он. Назавтра у нас планировалась поездка на коралловые острова, и мы решили лечь спать пораньше.

Но вот катер притормозил, мы разобрали из ящика на палубе маски, трубки и ласты. Я быстро разделся и нырнул. Под водой все блистало и переливалось яркими красками. На белом песчаном дне величественно высились рифы из сплетенных кораллов. Рядом с ними плавали стаи красно-желто-зеленых и голубых рыб и рыбешек. Между ними в одиночку парили большие пестрые рыбины. Я подплыл к кораллам. Между красно-розовыми веточками, гребешками и наплывами сидели, качая длинными иглами ядовитые морские ежи, плавно перекатывались голубые и синие водоросли. И все это сверкало в золотистых лучах света. Мимо плыла совсем обнаглевшая розово-желтая рыбина размером с корову. Я протянул руку и коснулся ее упитанного скользкого бока. Она лениво покосилась мокрым глазом. Но вот под воду стали спускаться тела человеческие, и мое интимное общение с подводным миром завершилось. Да! такое великолепие не забывается.

Но я еще не знал тогда, что мое мнение о пустыне изменится и я смогу ее полюбить.

В порту меня поразила чистота воды. У самых причалов виден каждый камешек на дне. Теплоходов в порту было множество: разных по размеру и богатству. Маленькие рыбацкие ботики мирно соседствовали с роскошными яхтами для богатых туристов. Тут же на верфи строили новые яхты размером с пиратскую шхуну времен Америго Веспуччи.

А мы, сытые и полные великих планов, побрели в сторону торговых рядов. Нам нужно было подумать о приобретении сувениров и выполнении заказов родных и близких. В ювелирной лавке меня заинтересовало ожерелье из кораллов. Мне захотелось купить это маме. Я подобрал цвет понежнее и попросил назвать цену. Продавец аккуратно взвесил товар на электронных весах, подсчитал на калькуляторе и показал на табло цифру 120. Я спросил, в какой валюте. Он ответил -- в долларах. Я направился к выходу. Он обогнал и сказал: "110". Я неумолимо двигался к выходу. Он воздел руки к небу, позвал кого-то оттуда для помощи и, дико вращая глазами, назвал цифру "105". Я уже открывал дверь, когда он попросил назвать мою цену. Я сказал, что был уверен, что уложусь в 10 долларов.

Менее драматично шли торги за майки и шорты. Мы называли цену в пять раз меньше, чем у торговца, и он или соглашался, или мы уходили. А когда вещь нам нравилась, мы говорили нечто вроде: "И это по-вашему качество!" И большинство сдавалось. Мы поняли, что для этих людей торг -- смысл жизни, единственное развлечение, своего рода творческий акт, оплодотворяющий торговлю и скрашивающий их существование. Особенно преуспел Президент! Он разыгрывал целые спектакли, пробуя все новые импровизации. В каждой лавке он действовал по-новому, все более совершенно. В результате он покупал все самое качественное и по смешным ценам. Например, крокодиловые ботинки -- за тридцать долларов, в то время, как в Европе это стоит не менее ста долларов.

На следующий день у нас состоялась самая замечательная экскурсия. Утром после завтрака мы ждали в рецепшене автобус. Подъехал какой-то незнакомый джип, дамы и почтенные мужи заняли сидячие места, а нам предложили сесть на корточки и держаться за их колени. Президент категорически отказался. Сказал, что он платил немалые деньги и вправе требовать нормального сервиса. Джип уехал, а нас попросили не расходиться. Минут через десять к отелю подкатил новенький джип с темнокожим здоровенным водителем, который весело спросил кто тут "Ви Ай Пи?" Президент перевел брату, что это сокращенно "Очень Важная Персона". И подтвердил: это, несомненно, он. Мы сели в джип и поехали в сторону пустыни сначала по шоссе, а потом по накатанной колее по песчаным барханам, петляя между темных базальтовых скал. Темнокожий гигант назвался Мохаммедом, сказал, что среди бедуинов он самый главный. Водитель гнал машину на скорости около 100. За нами тянулся шлейф поднятого песка. Мы пили пепси из холодильника и уверяли друг друга в вечной дружбе. На подъезде к стойбищу бедуинов мы нагнали первый джип.

Нас рассадили по верблюдам и караваном степенно повезли вокруг горы. Верблюды шли широким шагом, нас сильно качало, жесткое сидение впивалось туда, где обычно у людей "мягкое место", но мы терпели. Первым на своего водителя закричал Президент: "Дай ему команду идти мелким шагом!" Тот неожиданно послушался, и качка прекратилась. Того же самого потребовали остальные, и наше путешествие сделалось приятным. Мы защелкали фотоаппаратами, стали шутить. Тощие животные показались симпатичными, а ободранность объяснилась сезонной линькой. Хоть верблюды и "исправились", я не мог понять, как это можно ехать на этом трясучем транспорте неделями, пересекая пустыню. Объехав вокруг гору, мы остановились, и каждый водитель верблюда помог седоку удачно приземлиться, как ни странно, бесплатно.

"А теперь идем к колодцу. Для этого надо немного пройтись", -- сказал Ниссан. За барханом в загоне стояли пяток газелей, хлопали большими выразительными глазами и просили ласки. "Эти олени, -- сказал гид, -- основная пища бедуинов". Пошли дальше. За следующим барханом оказалось место, выложенное каменными плитами, ступени вели на площадку ниже метров на шесть. Там и находился колодец, вырытый воинами Александра Македонского, преследовавшего нас от самой Гагры. Ниссан поискал кто здесь покрепче, выбрал Президента и меня и предложил набрать воды. Я глянул в шахту и похолодел: вода плескалась на головокружительно-черной глубине. Стены выложены рядами камней. Глубина сооружения впечатляла -- целых 35 метров. Пока мы вращали скрипучий ворот, гид сказал, что колодец построен для добытчиков камня: гранита и базальта, который очень ценился и использовался как для строительства дворцов, так и для их разрушения камнеметательными машинами. Минут через десять, когда мы, обливаясь горячим потом, подняли, наконец оцинкованное ведро с водой, нас мигом оттеснили от животворной влаги, и вода громко забулькала в иссохшиеся внутренности соотечественников. Когда очередь дошла до нас, я блаженно глотнул прохладную воду и удивился: она была соленой -- будто разбавленная морская.

Но вот мы и поднялись на вершину горы -- и замолкли. Какими же мелкими показались нам все земные мелочи по сравнению с тем величием, которое открылось перед нашими взорами. Гряды темных гор тянулись до самого горизонта. Между базальтовыми громадами струился бело-розовый песок долин. Иногда казалось, будто это не песок, а облака, а мы уже где-то высоко в небе. Громадный золотой диск солнца садился в оранжевое марево. Мы часто застрочили фотоаппаратами -- этой красотищи пропустить было никак нельзя.

А ведь именно в этой пустыне скрывались от преследований царя Ирода Богородица Мария с младенцем Иисусом на руках и праведный Иосиф. Здесь Моисей первым из людей встретился со Всевышним и получил от Него скрижали Завета. Сколько людей с тех пор уверовали в Бога, отдалившись от звериного образа жизни, выбрав путь жизни вечной. Блаженны эти места. Блаженные мысли всколыхнули они в моей душе, с детства ищущей Бога.

После ужина Мохаммед предложил посоревноваться с бедуинской молодежью в ловкости и отваге. В песок втыкался свернутый в трубочку бумажный доллар, бедуин показывал головокружительный трюк, мы выражали бурный восторг и пытались повторить трюк во всей его чистоте. Кто решался повторить, присоединял свою купюру и в случае удачной попытки забирал деньги себе. Мальчик-бедуин принял стойку на голове и ногами поднял с песка платок. Президент сделал тоже и забрал деньги. Группа ему аплодировала. Мохаммед не ожидал от европейцев такого искусства и погрустнел. Триумфатор сорвал бурные овации и отечески похлопал огорченного мальчика.

Горячо попрощавшись с жителями пустыни, мы сели в джипы и с включенными фарами понеслись в сторону суетной цивилизации. Наш водитель включил магнитолу, поставил кассету "Любэ", и по пустыне разнеслось: "Не рубите, мужики, не рубите..." Спереди огни фар вырывали из темноты мазки пустынного пейзажа. Рев мощного мотора смешивался с ревом Расторгуева. От скорости росло возбуждение и мы вместе кричали: "Не губите, мужики, не губите!" Эх! какой бедуин и какой русский не любит шальной гонки по ночной пустыне, когда к восторгу примешивается страх, а сердце летает в груди, как джип по ухабистой дороге!

Мы поднялись на второй этаж, сняли обувь и босиком по мраморному полу зашли в комнаты. Стены помещений были выкрашены в белый цвет, всюду вентиляторы. Нам показали интерьер, особенно гордо -- хорошо оборудованную кухню. Потом сидели в просторной гостиной и ждали, когда его супруга, женщина молчаливая, но энергичная, заставит стол рыбно-овощными закусками. Хозяин под кальян на диванах рассказывал, как он пятнадцать лет работал в американской компании "Эссо" на Ближнем Востоке и в Индии, зарабатывал в среднем 5000 долларов в месяц, скопил капиталец и приехал сюда. Здесь начинающих бизнесменов освобождают от налогов, дают землю бесплатно, жилье здесь дешевое (его восьмикомнатный коттедж стоит всего 20 тысяч долларов), с кредитами нет проблем. Мы все это воспринимали с болью в сердце, вспоминая наши условия для малого бизнеса -- наилучшие условия для его уничтожения. Президент, сжав зубы, ругался. Но вот хозяйка пригласила за стол, и мы опять заработали челюстями. Мохаммед поинтере-совался, нашим возрастом, ему ответили: Президенту -- 40, брату -- 47. Главный бедуин широко раскрыл от удивления наполненный рыбой рот, обнажив коричневые стертые до половины зубы. Потом признался, что ему сорок один. Седой и морщинистый, он выглядел на 60, а мои спортивные спутники внешне годились ему в сыновья

Вечером мы позвонили в "Орли". Халид сказал, что договорился насчет охоты и предложил отплыть завтра, потому что он свободен и составит нам компанию. Мы разыскали брата в бильярдной, где он играл с рыжим парнем. И надо отдать должное -- играл виртуозно. Он только что вернулся из поездки в Луксор и, часто зевая от недосыпа (их разбудили на экскурсию в 4 утра), рассказал о храме, о жаре и сфинксах. Мы предложили ехать завтра на охоту, он с энтузиазмом согласился, и побрел в номер паковать подводное снаряжение.

По выцветшему небу в сереньких облаках летели неровным клином пернатые. Летели на север. И чего им в Африке не живется! Обязательно нужно в Россию. А ведь дело это не очень-то эстетичное. За время долгого перелета под крыльями вырастают мозоли с кулак, их пожирают паразиты до крови, они теряют в весе, обессиливают. Но ведь летят!

Наши водолазы уже спускались под воду. Я забрался на нижнюю палубу, и вместе с Халидом мы надули маленькую лодочку для обслуживания охотников. Халид спустил ее на воду и поплыл к скале. Тут из воды показался брат, у него в руке на стреле била хвостом первая рыба. Халид снял ее со стрелы и передал мне на катер. Только я бросил ее в корзину, Халид подвез еще одну, такого же синего горбоносого "попугая". Капитан сказал, что это самая вкусная здесь рыба. Так за полчаса брат настрелял с десяток рыб и капитан закричал, чтобы он закруглялся. Брат с неохотой оторвался от любимого дела и влез на палубу.

Капитан дал команду матросу жарить рыбу, а сам встал за штурвал и направил катер в сторону ближнего острова. Он по местному обычаю был пустынен и песчанен, без единого кустика. Мы с братом опять погрузились в ностальгические черноморские воспоминания о тропических зарослях. При этом брат не забывал спускаться в камбуз и следить за качественным приготовлением рыбы и резкой овощей для салата. Девицы забрались на лодку и поплыли на остров. Президент сопровождал их.

Я тоже спустился в недра катера. Там имелись две крохотные каюты, гальюн и камбуз. Матрос в жаре и дыму заворачивал куски разделанной рыбы в братскую фольгу, поливая соком лимона и посыпая солью. Завернутую рыбу он бросал на сковороду, стоявшую на маленькой газовой плите. Пока рыба жарилась, он резал овощи. Ну, многостаночник!

В номере меня ждал обгоревший храпун. Он нагишом ходил с банкой пива в руке и жаловался на свою болевую неприкосновенность. Я ему посоветовал лечь, но он сказал, что больно, может только ходить и стоять. Я спросил, где это он купил настоящее пиво в этом безалкогольном государстве. И он поведал, что обнаружил магазин для иностранцев под названием "фришоп", где можно купить по мировым ценам две бутылки спиртного или ящик пива с отметкой в паспорте. Вспомнив, что я непьющий, он попросил, чтобы я ему купил на свой паспорт алкоголя. Я намекнул о вреде пьянства, тогда он сказал, что он меня ужасно любит, поэтому присмотрел для меня нубуковую куртку и даже сбил цену с 250 до 85 долларов. Тут зашел Президент и сочувственно выслушал от Валеры причину вынужденного обнажения и хождения по руму. Тот пожаловался на мою трезвенную жестокость. Президент, услышав о куртке, решительно спросил где эта лавка. Валера объяснил, и Президент потащил меня в машину. Я сказал, что не собирался покупать куртку себе, что хотел привезти ее маме. Президент сказал, что я своим ангельским поведением заслужил модную нубуковую куртку по смешной цене. Сказал, что за свою куртку производства города Парижа он отдал 560 долларов. Я смирился, и мы покатили в центр города.

Пока мы ехали во "фришоп", Президент поведал о разговоре на острове с Олей. Оказывается, их послали на пару с условием, что они будут следить подруга за подругой, чтобы ни одна поднадзорная не имела связей, порочащих концерн "Вишь-Карасин". Вот почему они такие несчастные, заключил он.

Торжественно вручили обожженному африканским солнцем голому ходячему боль-ному виски и пошли в рецепшен. Там в бильярдной за одним столом брат "разделывал" пожилого немца, за другим играли девушки из нашей группы, Таня и Валя. Они так женственно обходились с тяжелым кием, что мы сели в кресла и залюбовались. Их движения отличались закругленностью и плавной мягкостью.

"Давай позвоним Мохаммеду, напомним о поездке в пустыню", -- предложил Президент. Мы набрали пятизначный номер, и Мохаммед сказал, что сейчас приедет. Через десять минут он подкатил на джипе и поинтересовался, как мы отдыхаем. Мы ему предложили отдохнуть вместе, по-нашенски, по-россиянски. Пошли в мой номер. Там лежал голый обожженный и выдавал органные рулады. На тумбочке выстроилась батарея пустых пивных банок и ополовиненная бутылка виски. Мохаммед уважительно закивал головой. Я достал из сумки бутылку "смирновской" и налил Мохаммеду целый стакан. Тот залпом выпил и от закуски отказался.

-- Погоди. Давай поговорим о завтрашней поездке, -- сказал деловой Прези-дент.

Я внутренне кричал ему: "Остановись, мусульманин!" Президент налил ему полстакана водки. Тот выпил залпом. Бананы и апельсины остались нетронутыми. Банку красной икры он подцепил двумя пальцами и сбросил в свой карман. Наконец, его разобрало, и он стал рассказывать, какой он сильный и богатый. Тут на запах спиртного заскочил брат, узнал, что был разговор о завтрашней поездке в пустыню на берег моря для подводной охоты, оживился и принес свою бутылку водки. Мохаммед протянул стакан. Брат налил до краев. Бедуин выпил залпом. "Могёт!" -- уважительно произнес брат.

Утром в ресторане, пока брат пил чай -- чашку за чашкой, мы изучали необычную компанию, занявшую соседний стол. В обществе черноликих арабов -- двух мужчин и пожилой дамы -- восседала светлокожая красавица с громадными восточного типа глазами, но не в парандже, а в мини-шортах и майке с глубоким вырезом. Из шорт лихо торчали длинные ноги, а в пальцах с ярким маникюром тлела сигарета. Девушка не прятала глаз, а с вызовом разглядывала окружающих.

Проехав по шоссе километров двадцать, свернули в сторону моря и по берегу поехали дальше, пока не остановились у ворот с колючей проволокой. В воротах стоял военный в войлочной форме с "Калашниковым" наперевес. Мохаммед сказал пароль "эти со мной", и нас пропустили. Мы находились на территории бывшей советской военной базы, откуда коммунисты грозили Ближнему Востоку ядерной дубиной. Также беспрепятственно мы проехали еще два кордона и оказались на берегу глубокой бухты с темно-фиолетовой водой.

Потом почувствовал, скорее подсознательно, близкую опасность и увидел, что к моим ногам, по щиколотку в воде, подплывает мерзкая змееобразная мурена с наглыми глазками и разверстой пастью, усеянной ядовитыми зубами. Успев сделать кадр, я выскочил из воды. Холодный пот стекал между лопаток и струился на белый песок. Я крикнул брату, что имел свидание с муреной, но он только махнул рукой, и сия пучина поглотила его.

Мохаммед показал пальцем на песчаную гору, подступившую к лагуне, и сказал, что с этого склона его дети любят съезжать по песку, как русские по снегу. Я понял намек и полез на гору. Мелкий белый песок сыпался под ногами, я скользил, но упорно полз наверх. За что получил в награду прекрасный вид, открывшийся с высоты. Вода залива отсюда казалась почти черной, лишь у самых берегов голубела. С обратной стороны до горизонта чередой катились волны песчаных холмов, меняя цвета от белого до серо-бурого. Не было ощущения статичности, нет! здесь все двигалось, пульсировало, парило. Песок долин казался манной кашей, вытекшей из сказочного горшка и заполнившей низины. Самые высокие и таинственные горы подпирали небо у горизонта и манили к себе. Я лег на спину и, глядя на небо, медленно поплыл вниз. Мелкий песок стекал вместе со мной. Скольженье и полет... Сколько продолжался спуск не помню, очнулся, когда мои ступни уперлись в армейские ботинки Мохаммеда. Он нагнулся надо мной и спросил все ли у меня в порядке. "Хакей, -- сказал, -- маджестик" ("Чувствую себя великолепно. Благодарю за трогательную заботу о моем здоровье и настроении, а так же за идею. Кажется, я понял твоих детей, которым это нравится. Действительно это было волшебно").

В номере обожженный Валера уже смело лежал на спине и в обнимку с бутылкой виски смотрел телевизор. Я смыл под душем соль, окатился холодной водой и, освеженный, вышел из душа. Мы с ним обменялись шутками, я выпил бутылку местной минералки из холодильника и взял в руки книгу.



Президент подозвал официанта и затребовал спутниковый телефон -- любимую игрушку деловых людей. Попивая сок, по колено в воде, он объяснял абоненту на том конце провода, что он не в Москве, а в Африке на пляже и дает наставления из бирюзовых вод Красного моря. Собеседнику в Москве это надо было еще переварить, и Валера пока уточнял, какая там погода. "Скока-скока? Пятнадцать мороза? А здесь -- тридцать жары". И все в таком роде.

Потом мы реализовали мечту: взяли напрокат велосипеды и проехались на них до края Хургады. Автомобили нас уважительно объезжали. Ветерок трепал нам волосы. Приятно было ощущать скорость всем телом. В этот день я вспомнил, что такое мышечная радость! Эта радость по-детски безыскусна и естественна для нормальных людей, которые живут в гармонии с природой. Как нам не хватает этих человеческих ощущений в городах! Президент махнул рукой в сторону уличного кафе, и мы остановились выпить сока. Наши физиономии, наверное, излучали такую радость, что официант засмеялся и принес стаканы, ослепляя своей белозубой улыбкой. Мы, кажется, не только увеличивали их товарооборот, но и всемерно повышали настроение.

После освежающего душа мы оделись прилично и отправились с напарницами поужинать в каком-нибудь необычном заведении. Недалеко от "Шератона" мы нашли ресторан "Морской". Он занимал несколько террас на самом берегу моря. По ним каскадом журчала вода. Каждая терраса окаймлялась густым кустарником. На одной из них размещалась детская площад-ка с игрушками. В пяти метрах шуршала морская волна.

Ниссан обещал нам вечером супер-шоу "танец живота", поэтому мы к назначенному часу поспешили в дискотеку отеля. Там уже грохотали арабо-европейские ритмы. Омар в серебряном костюме дирижировал музыкальными аппаратами. Зал быстро наполнился разноязычным народом. Официанты настойчиво предлагали напитки. Мы опрометчиво заняли столик поближе к дансингу. Рядом присели Таня с Валей. Бои с Туманного Альбиона, видимо, получили отставку. Взглядом они выразили готовность к продолжению знакомства, но тут появились наши штатные спутницы и заслонили нас от конкуренток своими телами, изысканно упакованными мсье Диором.

Патриотизм вызвал из глубин нашего опорно-двигательного аппарата неведомые танцевальные таланты. Эх! как мы приударили! В нашем танце блистали грани комаринского и гопака, твиста и шейка, рок-н-ролла, рэпа и лезгинки. Сюда же мы ненавязчиво вплели восточную вязь и отполировали все это спортивной акробатикой. Глаза танцовщицы посылали в нас шаровые молнии, вокруг мелькали огни цветомузыки, блистал зеленый лазер и синие вспышки фотокамер. Немцы и янки, итальянцы и англичане, русские и украинцы -- вскочили с мест и бурно ликовали. Омар кричал в микрофон "Браво!", публика -- "Русские идут!"

Последний вечер в Хургаде подошел к концу. Завтра нам предстояло возвращаться в Каир для отлета домой. В президентском номере лежал печальный брат и пил виски на пару с сердо-боль--ным Валерой. Оказывается, он поехал с четырьмя согруппниками на подвод-ную охоту, и там их аресто-вала туристическая полиция. Хорошо, в их крими-наль-ном коллективе оказался юрист с опытом международной работы. После длительных переговоров он отговорил полицию штрафовать, выгонять этих злостных браконьеров из страны и заставил даже вернуть брату его уникальное подводное ружье, изготовленное по спецзаказу на оборонном заводе. Валера с любовью смотрел на вышедшего из застенков и жалел его всей широтой ярославской души.

Утром после обильного шведского завтрака, растянувшегося до обеда, мы рассчитались с отелем и погрузились в автобусы. Провожать нас пришли Халид и Мохаммед с сыном. Они обещали помнить нас всю жизнь и в ближайшие дни нанести ответный визит. "Обязательно всей семьей, с детишками, да родичей не забудь, ну и соседей, конечно, тоже!" -- радушно приглашал Президент, называя номер телефона, только что выдуманный. Последними в наш автобус взошла загадочная длинноногая арабка в джинсовой мини-юбке с сопровожда-ющими мрачными лицами.

Мы вернулись в Каир. В отеле "Маади" нас встретили, как старых знакомых. Наскоро переночевали и утром последний раз прошлись по набережной Нила. Впервые мы близко увидели этот водоём при свете дня. По его бурой поверхности плавали сотни небольших рыболовных лодок с косыми парусами. Рыбаки вытаскивали сети, но кроме водорослей там ничего не было. Впрочем, может быть, именно это они и ловили.

Потом после недолгих сборов мы поехали в аэропорт. Там нас быстро пропустили через таможню, и мы последние паунды оставили в баре за чашкой кофе. Затем в аэробусе три с половиной часа летели на милую холодную Родину. В аэропорту наши верные спутницы Оля-Даша сделали вид, будто с нами не знакомы. За окнами лежал снег, мы стояли в очереди на таможню. Служащая авиакомпании со шваброй двинула нас по белым кроссовкам грязной тряпкой со словами "стоят тут всякие". Пахло потом и хлоркой. Ну, вот мы и дома!

Президент иногда зовет меня на свою дачу, и мы под треск камина говорим о рае и аде, о происхождении зла и о любви. И я вижу, как меняется его внутренний мир. У него иногда бывают неприятности, судя по его деньгам, крупные. Раньше он за советами ходил к знакомой колдунье, но потом с ней поссорился и теперь ходит в церковь. Однажды в воскресенье мы с ним вместе стояли на литургии в деревенской церкви недалеко от его дачи. Я не узнавал в нем того крутого новорусского, каким он был в Египте. А однажды он признался, что благодаря тому, что его близкие ставили за его здоровье свечи в нескольких церквах, он после одной серьезной разборки остался жив...

Я полюбил пустыню. И часто вспоминаю великолепный закат, который мы встречали на вершине горы и ночные гонки на джипах. Я полюбил фантастические краски Красного моря и коралловые заросли с разноцветными рыбами. Свет египетский освещает мои африканские воспоминания и согревает в холодные дни.





Так и не разрешив эту задачу, вернулся домой. В прихожей рядом с моими шлепанцами стояли незнакомые туфли. Потом услышал посторонний голос. Я вошел на кухню. Там за столом рядом с мамой сидела тетка Нюра из маминой деревни и пила чай с пирожком. Она меня обняла, зацеловала, закружила, как маленького. От нее пахло душистым свежим сеном.

-- Теть Нюр, -- вставил я словцо в поток ее бурной речи, -- а ты помнишь, как я тебе про сны во сне и наяву рассказывал?

-- Царствие ему небесное!

-- А что за архиерей был. Ты узнала?

-- Так ты дядю Васю-то спасла?

-- А откуда ты узнала его нынешнее имя?

Все воскресенье мы с теткой проговорили. Гуляли по парку, сидели за столом и говорили. Она мне снова про свою жизнь рассказала. Выходило так, что наш духоносный родственник и ей устроил сплошную цепочку чудес. Как, например, еще можно объяснить такое. Никогда тетка не скрывала своей веры. Всегда бежала по первому зову и крестить, и отпевать, и на службы ходила не скрываясь -- и ни разу за это не поплатилась. Ни одного церковного праздника она не работала. А ведь бригадиром была. И даже парторг колхоза ее не трогал: уважал и боялся. Посмеивался, конечно, над ее "темнотой", даже раз на собрании отругал прилюдно. Но чтобы донос написать или там персональное дело завести за религиозную пропаганду -- этого не было. И это притом, что тетка вслух называла коммунистов иродами. Да, чудеса.





Потом случилась поездка в Египет: живая пустыня, пронзительная близость и недосягаемость Востока. Ощущение тайны - и полная беспомощность в ее разгадывании. Это сейчас я понял, что тайна жила там, за Красным морем, в Израиле. Поездка в Египет стала предчувствием паломничества в Израиль. Без этой подготовки на одиночную поездку на Святую землю я ни за что бы ни решился. И паломничества просто бы не состоялось...

Потом читал книгу "Русский Иерусалим", написанную русской монахиней Натальей, которая жила на Святой земле в 1980-х годах. Она каждый год описывала чудо Благодатного огня, а также другие чудеса, которые постоянно происходят на Святой земле.

Говорят, человек я общительный. Люблю делиться впечатлениями. Это похоже на источник, бьющий из глубины души; это как открытие, требующее немедленного опублико-вания; как любовь, которую пока некому нести, но она уже есть, живет и нуждается в проявлении.

Да и со мной было не так благополучно. То в Париж, Лондон, Прагу тянуло, то в Таиланд или Голландию. То проблемы со здоровьем, то непредвиденные траты -- и отложенные деньги исчезали. Да и одному ехать страшновато. Случись что, ведь некому спину прикрыть...

Все ярче и соблазнительнее в воображении вспыхивали картины ночного Парижа, респектабельного Лондона, пестрого Таиланда. Но когда я сравнивал все это со Святой землей, по которой ступал Сам Иисус Христос - блудные картинки рассыпались. Не проходила только тоска.

Моя решимость еще более окрепла. Они сообщили одну новость. Во время посещения Иерусалима, там происходили вооруженные стычки между палестинцами и израильтянами из-за туннеля под городом. Туннелю этому уже не один год, но именно в день их приезда произошли волнения... Значит, и у них были препятствия! Позже я читал о паломниках разных времен, и везде упоминались сопутствующие неприятности. И тогда я понял - это нормально. Есть, кому искушать людей, ступивших на путь духовный. Что о нас, грешных, говорить, когда он Христа в пустыне искушал. Это меня успокоило, насколько это возможно человеку, все острее чувствующему свою греховную немощь. Только с некоторых пор в моей жизни появилась мощная вполне явственно ощутимая для меня Сила, защищающая меня, утешающая и укрепляющая в делах добрых.

Именно той счастливой ночью созрело окончательное решение: я еду!

Довез меня до аэропорта друг, высадил и попросил привезти сынишке крестик. Довольно быстро прошел таможню и в ожидании рейса присел за стойку бара выпить кофе. Оплату с меня взяли в долларах, а сдачу выдали рублями.

Нас впечатало в сиденья. Лайнер оторвался от полосы, и мы сквозь бело-серую пелену облачности вырвались в царство солнца и синего неба. Через некоторое время в иллюминаторе среди разрывов фантастически величественных облаков появилась незнакомая земля: горы, озера, море. Вот среди гор появились домики под красной черепичной крышей. Это всегда удивляло - всюду живут, куда бы тебя не занесло - всюду живут люди! Даже там внизу среди голых скалистых гор. Вон их сколько - разбросанных там и сям деревушек.

В громадном стеклянно-бетонном здании аэропорта "Бен-Гурион" на паспортном контроле молодой таможенник каждому из нас учинил допрос. Молодых с ребенком, узнав, что они на постоянное жительство, сразу отправил в надежные руки контрразведки. Меня спросил, зачем я сюда прибыл? Я сказал, что приехал посетить христиан-ские церкви. Он долго подозрительно буровил меня глазами. И спросил, сколько у меня денег. Много, сказал я. Он просил уточнить. Тен таузенд долларз (десять тысяч долларов), сказал наобум. А где вы собираетесь ночевать? В отеле, говорю. Каком? Самом лучшем, конечно. Я достал путевку (ваучер, по-ихнему) и вслух прочел название отеля. Он неторопливо изучил документ, вернул и вдруг озарился счастливой улыбкой: "Добро пожаловать в Израиль!" - "Ну, ты даешь, парень, прямо артист!" - похвалил его по-русски.

Рядом сидели пожилые влюбленные и снова обнимались. Совет да любовь, кивнул я приветственно. Что так заметно, спросила дамочка, сняв руку с сигаретой с плеча седого друга. Ничего, ничего, сказал я, не стесняйтесь, в наше прохладное время на вас глаз согревается. Они признались, что приехали сюда "в романтическое путешествие: посмотреть и поплавать". Назвали имена: Лариса и Вадим. Я тоже представился.

Потом нас шестерых везли в микроавтобусе до Нетании по отличной дороге. Вокруг зеленели деревья, в листве мелькали оранжевые и желтые цитрусовые шары. Между посадками желтела каменистая жесткая земля пустыни ? естественный местный ландшафт. Все зеленые насаждения здесь ? искусственные.

Под окнами моего прокуренного номера перекатывались фиолетовые пенистые волны. Вышел на балкончик, растянулся в кресле и с полчаса не мог оторваться от созерцания закатного морского великолепия: солнце садилось в багровую дымку, цвета постоянно менялись по-южному контрастно, морская поверхность поочередно принимала все переливы спектра. Завораживающая картина!

Ошеломленный, вернулся к своему отелю и от него пошел в обратном направлении -- в центр городка. Меня буквально преследовал густой аромат цветов и травы. Все это так обильно благоухало, цвело, зеленело, что просто голова кружилась. Наконец, вышел на главную улицу, где неслись стада автомобилей. На меня пахнуло привычными бензиновыми парами, и я успокоился. Гуляя по улочке с лавками, ресторанчиками и банками, набрел на кафе с вывеской по-русски: "Театральное".

На следующий день экскурсий в моей программе не было, и я решил искупаться в Средиземном море. Уж больно аппетитно бегали по берегу моря с самого утра десятки людей разного возраста и комплекции. Но сначала я спустился в ресторан позавтракать. Там на шведском столе толпились подносы со знаменитыми молочными блюдами. Мой карманный путеводитель настоятельно рекомендовал попробовать: творог и сливочные пасты разных цветов, йогурты, масло, маргарин. Тут же подрагивали фруктовые желе и джемы, дымились тосты и румянились булочки. В пакетиках выстроились сухие сливки, сахар и сахарин. В стеклянных емкостях бурлили разноцветные соки, пахло кофе и ванилью. Заметил, что съеден почти весь бесхолестериновый маргарин, в то время как к натуральному сливочному маслу, кишащему страшным холестерином, никто и не притронулся. Кроме меня за столиками веселились немецкие и французские седые и крашенные пенсионеры. Это, видимо, их рук дело. Прислуживали нам бойкие хохлушки в белоснежных передниках без следов загара на коже.

На берегу топчаны постепенно занимались отдыхающими. Рядом со мной возлегали пожилые англичане, резвились французы помоложе, солидно парились немцы. По берегу все еще бегали спортсмены-любители в шортах с плеерами, детьми и собаками. Из воды вышли и прошагали мимо девушки с серьгами в пупках, у одной на руке отсутствовали пальцы. Их речь изрядно перчила "факами" и "шетами". Так ругались только советские коммунисты и американцы. Эти две -- пожалуй, из-за океана, хотя... да нет - американки. Лиц дамского пола без верхней части купальника, как в Египте, не наблюдалось.

В номере принял душ и вышел прогуляться по городу. Как ни странно, на улице жара почти не ощущалась. Лавки бойко торговали дорогим и не совсем качественным товаром, рестораны с надписью "только кошерная еда" наполовину заполнены едоками. Навстречу шли разноязычные туристы и местные жители. Две пожилые женщины неторопливо шли передо мной, широко расставив руки с кошелками. Одна жаловалась другой, что ее Жора требует класть в баклажаны больше чесноку, а у нее от этого печень болит. Местные отличались от туристов солидностью и поголовной сотовой телефонизацией. Некоторые мужчины на макушке носили шапочки-ермолки. Иногда мимо проходили бородатые раввины в черных широкополых шляпах с длинными прядями волос по бокам лица - пейсами. Я подошел к одному такому ярко-рыжему и вежливо спросил по-английски, где ближайшая почта. Но он даже не взглянул в мою сторону. Простите...

Снова свернул в переулок и набрел на лавку с вывеской по-русски: "Мясные деликатесы". Здесь стояла очередь, и продавец не успевал отпускать отнюдь не кошерную свинину, крабы и икру - продукты, не поощряемые Ветхим заветом. Мужчины горячо и обстоятельно обсуждали, в какой водичке и на что лучше рыбку ловить.

Мне нужно было купить что-нибудь приличное маме. Лариса сказала, что здесь товар в лавках "не очень", поэтому лучше сходить за покупками в "Бенетон". У сверкающего зеркальными стенами солидного трехэтажного универмага охрана с полицией тщательно проверила мою сумку. Наших туристов это особенно умиляло: у нас обычно проверяют на выходе, чтоб ненароком чего не стащили. Там же больше интересовались наличием взрывчатки.

Здесь же у прилавка дамочка лет 50-ти сначала по-русски, а потом по-английски спросила, нет ли у них шкатулок. И пожаловалась мне по-соседски, что никак не найдет приличных недорогих сувениров для своих немецких друзей. Я посоветовал ей купить крестики на цепочках и освятить их: такой подарок со Святой Земли недорог деньгами, но очень ценен. Мы с ней разговорились, и я пригласил ее в бар. Усадил ее в кресло, отодвинув его от стола. Эта традиционная процедура ее шокировала: "Вы, русский, и это умеете!" Мне стало неловко за знакомых ей русских.

Вторично шокировал ее оплатой нашего счета. Моника протягивала мне свои 5 шекелей, я же объяснял, что раз пригласил я, то и платить обязан, то есть, по-научному, "кто даму танцует, тот ее и ужинает". Она так и не поняла почему. Потом в своих письмах она несколько раз благодарила "за капуччино" и писала, что всем немецким друзьям рассказала, что русские, оказывается, "в барах за фрау платят и под них кресла двигают". Так мне удалось восстановить европейский престиж моего народа...

Когда мы доели, я поблагодарил его за угощение. Он также вежливо с милой дружес-кой улыбкой передал мне на оплату счет... Я поблагодарил израильского друга за щедрое угощение, откланялся и направился в отель. Навстречу мне шагала парочка, причем супруг качался, а супруга в очень неприличных выражениях выражала свое несогласие с его состоянием.

Зашел на переговорный пункт. Позвонил домой, чтобы успокоить родичей: жив, мол, и здоров. Мама не поверила, что сын звонил из далекого Израиля: так хорошо было слышно. Потом позвонил брату. Он попросил привезти святой землицы. Я пообещал. Наивный, я тогда не знал, как это не просто.

Вернувшись в номер, включил телевизор и щелкал по всем каналам. Ничего интересного. Вышел на балкон и задумался: что-то так, да не так... Снова включил телевизор и уже внимательней пробежался по каналам. Вот оно что! Ни тебе голых задниц, ни затяжных поцелуев, ни развязности, ни грязи, ни гомиков - ничего того, что активно культивируется у нас!.. Зато вот эта песенка "Израиль-Израиль-Израиль!", зовущая молодежь на защиту отчизны, - почти по всем теле- и радиоканалам. Молодцы! Свой народ надо беречь...

...Увы! Поездка сорвалась: автобус за мной в назначенное время не заехал. Я звонил на фирму, отвечавшую за экскурсии, там извинились и прислали мне в отель факс, который я получил вечером у портье. В нем после извинений была фраза: "Не огорчайтесь, что у Вас сорвалась поездка по христианскому Иерусалиму, мы Вам устроим экскурсию интереснее: Иерусалим - родина трех религий. И вы кроме христианских храмов посетите древнюю синагогу и мечеть".

Но не все им удалось испортить. В Вифлееме в храме Рождества Христова, куда входили, согнувшись, через низкие "врата смирения", я освятил кипарисовый крест, купленный для моего друга. Приложил его к серебряной звезде на месте рожде-ства Иисуса. Касание этой звезды обожгло. Я даже осмотрел руку, не осталось ли ожога, но пузырей не было: огонь был невещественный.

По пути из Вифлеема в Иерусалим нас на обед завезли в кибуц (колхоз), который обслуживал туристов. Молодежь, приехавшая сюда из разных стран, ловко работала в ресторане. Причем, мы с Ларисой попеременно угадывали, откуда они сюда приехали: из России, Америки или, скажем, из Ирана. Обычно в таких кибуцах молодые эмигранты зарабаты-вают себе какие-то стартовые деньги для дальнейшего проживания. Раньше из кибуца выйти было сложно, но в последнее время порядки упростились. Трудно сравнить этот кибуц с нашим колхозом. Изысканная чистота, европейский порядок, вежливые рабо-тящие хорошо одетые люди. Конечно, понятно, что вся эта красота дается кропотливым упорным трудом.

Потом на автобусе проехали мимо знаменитого места. Раньше здесь в овраге за стенами Иерусалима находилась свалка. В древности тут постоянно горели мусор и трупы. Называлось это место Геенна Огненная ? библейский символ ада, свалка для сожжения человеческого мусора. Сейчас там ничего не горит, наоборот, зелено и симпатично. За большие деньги здесь продают землю под захоронения, чтобы первыми в длинной очереди прийти на суд... Вот так, сегодня, чтобы попасть в Геенну Огненную люди сами платят большие деньги. Но лучше уж подальше от этого места.

Затем мы быстро, минут на пять заглянули в пустой зал Тайной Вечери и в Церковь Гробницы Девы Марии, которую нам открыл францисканский монах, стриженный под горшок, в рясе из коричневой мешковины. Гид сказала, что "хоть и считаются эти места святыми, но историки до сих пор оспаривают правильность их местонахождения". Прости ей, Господи.

Но вот мы выходим на Улицу Скорби, по которой Спаситель нес Крест наших грехов. "...Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить Его", - с улыбкой цитировала гид, избивая меня своим пренебрежением. Я отошел в сторону и молился о даровании мне спокойствия. Прошли и мы этим скорбным путем. Нас толкали шумные торговцы и горластые толпы туристов. Шел я по камням, по которым ступал под тяжкой ношей Христос, по истертым камням, впитавшим навеки кровь и пот Спасителя. Скорбно и тяжело было на душе моей. Это ради нас, вот таких, добровольно принять мучения?.. Нет, никогда не понять нам такой любви Бога к человеку.

Вот мы и вышли на небольшую площадь перед Храмом Гроба Господня. Сейчас это здание принадлежит общинам православных греков, римских католиков, армян, коптов, сирийцев и эфиопов. Перед входом - та самая треснутая и оплавленная колонна, из которой молнией вспыхнул благодатный огонь. Сразу у входа внутри Храма - камень помазания, длинная плита из розового известняка, на котором оплакивала Его Пресвятая Богородица и Никодим, "приходивший прежде к Иисусу ночью, и принес состав из смирны и алоя, литр около ста. Итак они взяли Тело Иисуса и обвили его пеленами с благовониями, как обыкновенно погребают иудеи..." ( От Иоанна, 19, 39-40).

Здесь же захоронение праотца Адама, которое символически изображается на Распятии черепом с костями ? "адамовой головой". Гроб Иосифа Аримафейского ("Он, купив плащаницу, и сняв Его, обвил плащаницей и положил Его во гробе, который был высечен в скале; и привалил камень к двери гроба..."(От Марка,15, 42-43,46).

Вот Часовня Распятия с иконами в человеческий рост. Под стеклом ? трещина в скале от землетрясения: "Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух. И вот завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли..." (От Матф. 27,50-53). Под мраморной плитой в нише я встал на колени и коснулся рукой серебряного кольца, которое обозначает место крепления Креста. Прости нас, Господи! У греческого батюшки купил свечи и поставил их в песок подсвечника, одну - о здравии всех моих ближних и дальних, одну - о упокоении моих дорогих покойников. И сразу спокойно и тепло стало на душе. Отошла на время суета, ушла из сердца черная тоска. Благодарю Тебя, Господи, что Ты открылся мне. Как же душа болела без Тебя!

Гид снова торопила нас к выходу. Мы шли по древним улочкам, и я все высматривал хотя бы мизерный клочок земли, чтобы взять хотя бы горсточку. Но, не было, дорогой брат, не было там среди плит и камней земли. Не было.

Иерусалим, казнивший пророков, Самого Христа, казнил и мое паломничество. А я -- себя...

На следующий день состоялась поездка в Тель-Авив и Яффу, богемный пригород столицы. Это ? чисто светская поездка с посещением магазинов, смотровой площадки с видом на набережную, биржи бриллиантов.

По извилистой улочке нас привели на террасу, под стенами которой плескалось ярко-голубое море. Невдалеке среди пенистой волны высилась гряда скал. К одной из них змей в свое время приковал Андромеду. Пришел сюда Персей, побил змеюку подлую, а девушку увез на Кипр и жил с ней счастливо до 120 лет. Скалы, черневшие из-под воды, -- останки змея.

Попробовали финики, которые уже созрели и сами падали с высоких раскидис-тых пальм. На вкус они оказались вязкими и горькими. Гид объяснила, что перед употре-бле-нием финики на сутки кладут в морозилку, тогда они станут сладкими.

Зашел разговор об эмигрантах. Гид Лена призналась, что ехать сюда не очень-то хотела, но муж настоял из-за детей и больной матери, которую здесь бесплатно и квалифиц-и-рованно лечат. Поначалу возникли трудности с языком. Они совсем не знали древнего иврита (при написании в этом языке даже отсутствуют гласные), но упорно изучали его, причем она успешнее, чем муж. Доходило до того, что он боялся подходить к телефону и вытаскивал ее из ванны, чтобы она поговорила с его родичами. На отчетный период они имели хорошо оплачиваемую работу, дети имели учебу в хороших школах, свекровь имела успешное лечение. Говорить она это пыталась бодро, но смертельная усталость навсегда легла на ее лицо глубокими морщинами.

Поздравила нас Лена с революционным праздником 7 Ноября и почему-то огорчилась, что мы его перестали отмечать. Опять пробежали стадом мимо христианского храма апостола Петра, зато на бирже бриллиантов парились часа два. От нечего делать, присмотрел сыну моего друга золотой крестик и купил его, решив освятить в Галилее. Вспомнил, что согласно решению какого-то из соборов, любой крест, к которому относятся с благоговением, имеет крестную защитную силу. Кто-то долго покупал "дешевые тут" бриллианты, а кто, как я, пил кофе в биржевом кафе, благо это здесь бесплатно. Там как-то сама собой завязалась беседа на вечные темы. Мои нестареющие романтики Лариса с Вадимом, и две пары среднего возраста возмутились: ну, почему у людей, жизнь такая сложная, что это за "эксперимент такой" с нами производят? И кто? Лариса пояснила публике, что я, как ей кажется, знаток вопроса, в чем они убедились, слушая мою пламенную речь в Иерусалиме. "Давайте послушаем Андрея",-- сказала она, иронично поглядывая на меня, как, мол, ты выкрутишься. Но я не испугался и своими словами изложил мистику сакрального бытийного вопроса.

Вечером мы опять встретились с Сашей и еще с одним эмигрантом из Тбилиси - Геной, школьным другом моего соседа по дому. Печальный Гена жил там уже три года, сильно тосковал и собирался вернуться в Россию. Только сначала нужно заработать денег на покупку дома где-нибудь на Ставрополье, тысяч десять долларов. Вот он и вкалывает по 12-14 часов, развозит овощи "богачам, от которых не дождешься и медной монетки на чай". На встречу я прихватил две бутылки "Кристалловской" водки и подарил каждому. Эти двое смотрели друг на друга исподлобья. Гену мы посадили в такси и отправили домой в пригород Тель-Авива, а сами решили прогуляться по вечернему городу.

Заглянули в русский ресторанчик. За стойкой скучала бело-розовая блондинка. Удивительно, как это можно остаться такой беленькой после жаркого солнечного лета?.. Она горько улыбнулась: мы летом носимся от кондиционера до кондиционера. Саша говорил с ней, как со старой знакомой. Но вот появились трое богато одетых парней. Мигом забыв о нас, она вспыхнула улыбкой Маты Хари, бросилась к ним. "Ничего мне здесь не обломится", - грустно вздохнул мой попутчик. "Радуйся, - успокоил я. - Если к другому уходит девица, точно известно кому повезло".

К нам за стол без спросу подсел парень лет двадцати, по виду столичный фарцовщик с Беговой. Они с Сашей заговорили о друзьях. Когда Саша меня представил, тот не среагировал. В паузах его голова клонилась к столу, а глаза навыкате устало закрывались. При этом речь его осталась трезвой, но замедленной. "Это героин", - шепнул мне Саша и предложил усталому товарищу проводить его до дома. Тот покладисто согласился. Мы простились, я вернулся в номер отеля.

Наступило утро последнего дня. После завтрака в ожидании автобуса я сидел перед отелем, подставив яркому ноябрьскому солнцу лицо. Вокруг меня на всех горизонтальных плоскостях, освещенных солнцем, распластались тощие кошки, похожие на больших крыс. Пахло срезанной травой, олеандрами и кофе. По синему небу носились птицы и весело пересвистывались. На душе появилось предчувствие чего-то светлого. Я отправлялся на экскурсию в Галилею - северную провинцию Израиля, родину Христа.

Слева от шоссе плескалась голубая морская волна. Справа стеной высились каменистые горы, изрытые черными дырами. Спросили, что это за перфорация? Анна невозмутимо ответила: это пещеры древних отшельников. Тысячи-тысяч пещер, но ни одного кустика вокруг, ни одного ручейка с пресной водой. Это ж какую силу веры надо иметь, чтобы уйти сюда из зажиточных родительских домов? Ведь именно дети знатных родителей в основном пополняли сонмы пустынников. А мы ехали на автобусе с кондиционером и мягкими пилотными сиденьями, и ворчали: укачивает...

И вот мы въехали в Назарет, где прошло детство Иисуса. Этот гористый городок походил на Алупку или Гурзуф. Только вместо тамошних грузин и татар, здесь овощами и фруктами торговали такие же смуглые и шумные арабы. В Назарете мы посетили две церкви - сначала католическую и после православную, -- воздвигнутые в честь Благовещения. Католический -- громадный трехэтажный бетонный собор, православный ? небольшой уютный каменный храм, почти весь ушедший от древности под землю -- "культурный слой". Внутри храмов протекал ручей, у которого юная дева Мария услышала от архангела Гавриила весть о рождестве будущего Спасителя человечества: "Богородица, Дево, радуйся!.." Мы с радостью набираем в ладони и в бутылки воду из святого источника. И парень с серьгой в ухе, который только что рассказывал пухленькой смешливой подруге о тачках, баксах, кабаках, вдруг преобразился и с мягкой улыбкой предлагал всем умыться святой водой: "Попробуйте, правда, поможет ? она ведь святая!" К католическому храму от автобуса на инвалидных колясках везли калек. Слышалась немецкая и английская речь. "Придите ко Мне все труждающие и обременен-ные!.." И приходят. И приезжают со всех стран. В лицах людей светилась радость и надежда на исцеление. Истинно, святые места!

Из Назарета мы отправились на Галилейское море (Тивериадское, Генисаретское, Киннерет). Проехали поворот на Магдалу, откуда родом святая Мария Магдалина. Мимо плавно проплывали Самарийские горы, по которым Христос ходил в Иерусалим, откуда добрый Самарянин. Анна выдвинула нам свою версию, почему раввин в отличие самарянина не оказал помощь избитому и ограбленному. Оказывается, по причине субботы. Я спросил, как бы она себя чувствовала, если бы в субботу сломала ногу, и все бы безучастно проходили мимо, а помог бы ей, скажем, добрый араб. Кто бы ей был ближе в ту минуту? Анна отпустила глаза и замолчала. Это хорошо. Предыдущие доморощенные богословки глаз не опускали.

И вот наконец, за перевалом из легкой дымки сверкнуло серебристое зеркало долго-жданного Галилейского моря. Здесь рыбачили Петр и Андрей Первозванный, первые ученики Христа. Здесь Христос "ходил по морю как по суху". Анна рассказала, что в прошлом году археологи со дна озера подняли рыбацкую лодку, которой около 2000 лет. Возможно, на ней плавал Христос, потому что немыслимо, чтобы так долго могла сохранить-ся деревянная лодка, если бы не сверхъестественная сила. Дерево обычно сгнивает в воде меньше, чем за сто лет.

Потом на автобусе по серпантину шоссе мы поднялись на вершину Горы блаженств. Здесь Христос в Нагорной проповеди учил высшему совершенству - любви. Построен здесь прекрасный храм с домом для паломников. Территория вокруг храма с любовью украшена кустарником, дорожками, ровными газонами. Высокие эвкалипты рассеивали приятную тень. Я наконец-то, разыскал клочок каменистой земли в нише за скамейкой. Заслонившись от бдительной монахини гренадерского роста толпой американских туристов, наскреб ножом землицы в пакетик. (Уже дома я обнаружил в земле среди песка и листиков самшита маленькую улитку-путешественницу, которая еще долго ползала по нашему подоконному Ваньке Мокрому). Сделав сие благое дело, присел на скамью и залюбовался дивной панорамой.

В таком невесомом состоянии, буквально не чувствуя ног, сошел (слетел? сплани-ровал?) я с автобуса к реке Иордан. Здесь нам предстояло окропить лица и головы святой иорданской водой, омывавшей крестившегося здесь от Иоанна Крестителя Иисуса Христа.

С нашей группой ездила беременная женщина лет за сорок. В каждом храме она горячо молилась, стоя на коленях. И сейчас на берегу Иордана она умывалась святой водой, - и ее бледное болезненное лицо просветлялось и на глазах становилось красивым! Я любовался ею, ощущая близость чуда. Да, счастлив будет ее ребенок, в утробе матери посетивший святые места. Господи, помоги ей родить здорового младенца, плод ее столь поздней любви.

В автобусе мое блаженство еще долго теплилось в груди. Смотрел в окно на огни сельхоз-кибуцев и пограничных застав с электронной границей - за рекой Иордан темнели горы, принадлежавшие Иордану, соседнему государству. Я видел темные горы и долины, разбросанные огни поселков, и краем уха слушал Анну, которая объясняла, почему иудеи не приняли Христа. Упущу эту версию из-за ее беспомощной нелепости. Только один вопрос задал ей: "Ну, ладно, если таких учителей, как Иисус Христос, было, как вы утверждаете, тысячи, то попрошу вас назвать хоть одного, который привлек к себе, к своему учению на протяжение двух тысяч лет сотни миллионов людей. Не надо тысячи ? назовите хотя бы одного!.." Она опустила глаза и замолчала. Вернулась бы ты лучше домой, девочка...

Более четырех часов мы ехали в шикарном автобусе по вечерним дорогам среди гор и яркоосвещенных селений. У меня появилось время кое-что обдумать, прочувствовать, пережить. Я вдруг увидел эту уже не чужую и не чуждую, как раньше для меня страну, - как образ нашего земного мира. Да, здесь ярко проявились все человеческие достоин-ства и недостатки, великие грехи и великие одухотворения. Здесь люди среди камней и песков героическими усилиями воздвигали города, сажали сады и восстанавливали памятники духовных событий. Выращивали цветы и рощи, овощи и фрукты. Здесь молились Богу и своим богам с идолами миллионы людей - здешних и приезжих. Здесь жили бок-о-бок великие праведники и великие жулики. Паломники стяжали здесь небесную благодать - и их безжалостно обворовывали туристические фирмы, лавочники и карманники. Здесь учили истине и обману. Любили и ненавидели. Убивали и исцеляли. Воевали и мирились. Благотворили и грабили. Жили ожиданием Христа - и предали Его жестокой позорной казни. Веками возделывали почву для прихода Спасителя человечества, а Его, явившего свои чудеса и благодать, из зависти убили. Эта земля рождала святых апостолов и горделивых иуд. Таков Израиль. Таков человек! Таков и я...

Водитель автобуса высадил нас на автовокзале Нетании, несмотря на указание гида развезти нас по местам дислокации. Мы впятером взяли такси, шестидверный длинный "Мерседес", и добрались до наших отелей.

Позвонил по домашнему телефону Мише, -- в ответ длинные гудки. Вспомнил, что сегодня "шабат", когда иудеи даже свет не включают дома, чтобы не замараться грешной работой. Господи, помилуй. Только в два часа ночи он снял трубку, и я сообщил, что мой отъезд на грани срыва. Он, как всегда, вежливо извинился и через полчаса перезвонил. Сказал, чтобы я в 4-00 утра с вещами стоял у отеля. Глянул на часы - спать мне осталось полтора часа.

Ровно в 4-00 ко входу подъехал пустой микроавтобус, и я сел рядом с водителем. Мы тронулись в сторону Тель-Авива. Водитель сказал, что он из Питера, приехал в Израиль два года назад. Минивэн купил на свои советские сбережения и работал на трансфере и еще на одной работе. Потом он спросил меня, похож ли он на таксиста. Я сказал, похож, только на очень классного. Тогда он спросил, не узнал ли я его. Конечно, говорю, ведь это он вез меня из аэропорта в отель. Он сказал, что я просто обязан его помнить по России, потому что его там знали все автомобилисты. Он работал директором магазина автозапчастей. Тогда я понял, откуда у простого советского человека пятьдесят тысяч долларов на минивэн. За окном в это время по левому скоростному ряду нас обгоняла на микро-мопеде юная девушка в темной юбке и белой блузке. Скорее всего, ехала в Тель-Авив на работу.

На дорогах голосовали молодые военные с американскими автоматами. Среди них встречались и девушки. Водитель пояснил, что они возвращались в расположение воинской части из дома, где проводили выходной. Его сын тоже служил в армии и очень гордился этим. Если парень не служил в армии, значит, он неполноценный, а уж "косить" от армии - это совсем позор.

На паспортном контроле в очереди, как простой турист, стоял Валерий Меладзе с волосатыми товарищами. Скучающая толпа наблюдала за каждым его движением. Он это чувствовал и нервно двигал челюстями, жуя что-то плохо поддающееся зубам. Среди нашей безголосой эстрады он чуть ли не единственный имел сильный красивый голос. И песни он пел необычные: про любовь. И Ви-Ай-Пи из себя не изображал. Из окна, выходящего на летное поле, сидя в баре, где тратил свои последние шекели с окородами, наблюдал как толстые дяди с тоненькими девушками, на голову выше их, солидно усаживались в длинный персональный лимузин до самолета. Валерий сидел с народными массами в зале ожидания, читал израильские газеты на русском языке и цедил через соломинку сок. Секундочку. Так, кажется, апельсиновый.

Так зачем ездил я в эту древнюю, непонятную, но великую страну? Как это объяснить моим близким? Ну, верующим и объяснять не надо, но ведь остальные просто не поймут: столько денег, столько испытаний - и все это ради нескольких светлых минут. Но ведь это не надеть, ни съесть, ни показать на фото, ни даже толком объяснить на словах... Я решил, что время все расставит на свои места, впечатления устоятся, плохое забудется, но уж то хорошее и светлое, что произошло, это останется со мной навсегда.

Спустя некоторое время, обиды стихли. Меня перестало тянуть по заграничным красотам: все самое интересное, что может быть, я уже видел. В душе поселилось какое-то глубоко сокрытое спокойствие. Не перестал я удивляться поворотам жизни, но явственнее стали обозначаться причины любого события. Нет хаоса, нет страха, все происходит согласно законам соотношения добра и зла, гордыни и смирения. В каждом из нас, хочет он того или нет, есть вечная частица Бога ? наш дух, голос которого мы называем совестью, и только благодаря ему мы еще живы. Все мы, блудные дети, вернемся к Отцу нашему, только весь вопрос ? с каким багажом. Что там у нас за спиной будет преобладать: милосердие и любовь, или эгоизм и ненависть? Выбор за каждым живущим. А я, кажется, уже выбрал...

Света!

Наконец, я понял окончательно и бесповоротно, что надо как-то очень серьезно менять жизнь. Взрослый мужчина, а все какой-то неприкаянный. Пришел я с этим к отцу Сергию. Батюшка помолился, подумал и направил меня к старцу Никите в монастырь.

Сонный вратарник в новеньком подризнике направил меня в братский корпус. Там еще раз меня остановили уже двое послушников. Узнав, что я к старцу Никите, дружно рассмеялись и как недоумку пояснили, что старец Никита болен, стар и давно никого не принимает. Вроде взрослый мужик, а таких вещей не знает. Я объяснил, что мне можно не знать, потому что я дурак. Тогда веселые послушники понятливо кивнули и показали холеными ручками: тебе вон туда и направо. Там принимает старец Феофан. Сейчас все такие, как ты, к нему толпами шастают. Делать вам нечего...

Наконец, мокрый от напряжения, закончил читать молитву, что после кафизмы. Почти сразу открылась дверь, но не с обивкой, а простая, с масляной краской. Вышел старичок и позвал меня за собой. Я пожал нерешительно плечами: а как же отец Феофан? Монахиня снова подбежала ко мне и сказала: иди, дурень, сам старец Никита тебя зовет!

-- Сам-то чего хочешь: монашества или жениться? -- спросил старец.

-- Что нам думать, сынок, -- улыбнулся он, -- мы ведь дураки, правда?

-- Давай, Андрей, помолимся, чтобы Господь все управил так, как Ему надо.

-- Ну вот, мы и поработали немножко. Да будет нам не по трудам нашим, но по великой милости Господа и Пресвятой Богородицы.

-- А теперь иди домой. Скоро встретишь ты свою невесту. И будет она такой, какая нужна тебе.

-- Не волнуйся. Узнаешь свою невесту, не сомневайся. То, что от Бога, человек всегда узнает.



Заходила ко мне в гости Анечка. Рассказывала о своей консерватории, о новых друзьях. Я вспомнил, как мама Светы назвала ее самой красивой девочкой в нашем классе. На самом деле, Аня в девичестве еще больше расцвела. В ней имелось все, что только может пожелать нормальный мужчина: красота, изящество, утонченность, доброта... Только я себя нормаль-ным не считал. И рядом с этой девушкой-совершен-ством я был холоден, как лед. Уф-ф-ф. Что я за урод!..

В тот день с утра в воздухе клочьями висел густой туман. Я в плаще бродил по парку, обошел детские места, забрался на гору, где мы сидели со Светой. Туман рассеялся, на лазурном небе заиграло солнце. Зачем ты светишь, глупое светило? Зачем пытаешься меня утешить? Зря все это. Видно совсем я пропащий. Я нехотя поднял глаза и вдруг как в детстве залюбовался прекрасным видом. В слепящих лучах солнца все заиграло, ожило. Улыбалась мириадами блесток река, смеялось сощуренными облаками небо, весело шептались деревья. А в вышине стремительно носились птицы.

...Света!.. Моя Света сидела на пустой лавочке у нашего подъезда. У ног стояли два чемодана. Она как раньше смотрела перед собой и никому не принадлежала. Я подошел и присел рядом. О, на этот раз мое бедное сердце не молчало -- оно грохотало так, что могло оглушить все вокруг. Оно пульсировало в груди, в голове и даже в горле, отчего я не мог произнести ни слова. Как хорошо, что с этой девушкой можно молчать. И это никогда не стесняло, ни разу не вызвало неудобства.

-- Я больше не могу без тебя... -- прошептала она.

-- ...Оказывается... -- продолжила она.

-- Я вернулась к тебе, -- сказала она.

-- Навсегда.







Как хорошо теперь будет ходить на службы вместе. Если один занеможет или нападет уныние, другой поднимет и поведет за руку. Хоть мы и стояли в храме по разные стороны от центрального прохода, я постоянно чувствовал ее близость и поддержку. После храма мы позволяли себе немножко пройтись, и это было особенно необычно после Причастия. Мы в такие минуты могли молчать, о чем-то тихонько говорить -- неважно -- мы были единым целым, как сказано в Писании о супругах.

Часто я получал несравненное удовольствие от звучания ее голоса, от наблюдения за ее лицом, походкой, жестами. Наши отношения продолжали оставаться целомудренными, но никогда и ни с кем в жизни не было так сладостно общаться, как с этой девушкой. Мне, изучившему на практике приемы камасутры, рядом с этим ангелом и вспомнить о той грязи было страшно и дико. Но лишь один ласковый взор зеленых глаз Светы меня будто обволакивал и поднимал на невиданные высоты блаженства.

Но при этом у нее всегда оставалась очень большая часть души, куда вход постороннему был невозможен. Света иногда замыкалась, уходила в себя. Вызвать ее "оттуда", вернуть в прежнее открытое состояние было невозможно. Она не видела глазами и не слышала ушами. Она могла продолжать гладить белье, варить суп, мыть посуду или идти рядом, держась за руку, но душа ее витала очень-очень далеко. Впрочем, возвращалась "оттуда" она неожиданно легко и снова вступала в разговор и улыбалась.

На свадьбе Дима, который лечился от алкоголизма, снова напился. Правда, никто ему слова плохого не сказал: его жалели и обходились, как с больным, добрым и растерянным. Анечка жалобно плакала. Иришка громко смеялась. Юра не отходил от музыкального центра и с упоением слушал старые записи из моей коллекции. Мои старики взяли на себя петербуржцев и наперебой обменивались международными новостями. В конце наши отцы все-таки здорово набрались, особенно Олег Иванович. Странно, это меня даже успокоило: по моим наблюдениям, если мужчина способен напиться, значит, совесть еще жива, значит, он не безнадежен. Мы еще поборемся за наших старичков!..

Ноги сами принесли нас на гору. Гору нашего блаженства. Я подстелил под шелковое платье невесты свой испытанный плащ. Она узнала его и благодарно погладила рукой. Сначала мы, как раньше, любовались раздольным пейзажем. В те минуты оранжевое солнце тихо опускалось в розовые облака над горизонтом. В зеркальной глади реки отражалось золото заката. Остывающее небо покрывалось сизовато-синей окалиной. Воздух наполнялся густыми цветочными ароматами. Легкий ветерок приносил приятную свежесть и нежные колыбельные звуки.

-- Как раньше нет. Сейчас у меня все по-другому. Скорей -- это блики, отражения того света, в котором летал в детстве. Наверное, я потерял детскую чистоту. Но сейчас я рад и тому, что есть. Я и малой доли того не заслуживаю.

-- Да, пора.

-- ...А сейчас молитвы нет, -- продолжил я.

-- И это случилось в середине мая?

-- И это склонило тебя к браку.

-- Именно тогда я был у старца Никиты. Мы с ним молились, чтобы Господь дал мне невесту. А я никого другого не мог представить на твоем месте.

В этот миг затянулись последние шрамы в моей душе. Та огромная холодная пустота, которая терзала меня со дня отъезда Светы, вдруг исчезла. Если и оставались какие-то сгустки боли, то все мгновенно растаяло от мощного потока света, хлынувшего из какой-то неведомой глубины. Как легко и радостно прощать любимую!

-- Давай, -- улыбнулась она. -- Я уже ничему не удивляюсь.

-- Да. Только не один. Прабабушка была игуменьей монастыря, а двоюродный дедушка, дворянин, на старости лет принял постриг, а потом схиму. А тебя кто отмаливал?

-- Надо же, Андрюша, какие мы с тобой счастливые!





Фирма располагалась в подвале обычного жилого дома и даже вывески снаружи не имела. Правда, изнутри офис был отделан в лучших традициях евроремонта. Работники выглядели, как преуспевающие банкиры. Меня приняли дружелюбно. Объяснили, что у них существует три уровня, которые отличаются мерой ответственности и размером зарплаты. Мне определили первый уровень и приличную минимальную ставку. Остальной заработок я должен получать в виде процента от прибыли с каждого договора.

Директор кабельного завода принял меня в кабинете, приказав секретарю никого не впускать. Это был человек старой фармации, но мышление имел новое: деньги любил искренне и беззаветно. Он обстоятельно объяснил мне, как тяжело выживать в жестких ценовых рамках. Работники получают гроши, бегут к акулам капитализма. Именно поэтому часть продукции он вынужден продавать таким фирмам как моя. Это, конечно, ужасно, но сами понимаете...

-- А сколько у вас наличных?

-- А сколько можете добавить?

-- Хочу тридцать.

-- Ладно. Отдаю вам половину годового плана завода.

Мы схватили калькуляторы и принялись считать. И видел, как загорелись его глаза. В зрачках мелькали автомобили, загородные дома, коньячные бутылки, омары, пальмы и яхты. Я высчитал, что если с этого договора я пожертвую на наш храм третью часть, то отцу Сергию хватит на новый комплект колоколов. Мы с директором одновременно подняли глаза и согласно кивнули. В договор вписали цифры, подписались, и я протянул ему конверт с авансом. Пока он пересчитывал, позвонил по радиотелефону и доложил начальству о проделанной работе. Генеральный меня похвалил и сразу дал новое задание.

Генеральный встретил меня с улыбкой. Он предложил мне сразу работать на высшем уровне и придвинул гору бумаги. Мне выделили кабинет. Там я пробежался по сводкам спроса и предложений и понял: одна наша фирма может заменить целое управление бывшего Госплана. Мы связывали торговыми нитями тысячи предприятий, брошенных в бурные воды стихии рынка. А стимул был простым и доступным, как дрын: наличные сразу -- и в карман.



Вдруг меня будто облило светом. Я остановился и замер. В этот миг я любил всех. Перед моим мысленным взором пронеслись сотни лиц. Среди них были недоброжелатели. Но я всех любил, и никто не раздражал меня. Слезы заструились по моим щекам. С аллеи я свернул в заросли кустарника и пошел среди растений. Глаза видели тень, а свет продолжал сыпать вокруг, как сухой радужный дождь. Волны ароматов наплывали одна за другой. Время остановилось и растеклось в огромный океан. Молитва сама собой журчала во мне свежей родниковой струей. Я был абсолютно счастлив. За что, Господи! Я ведь никто, хуже всех. За что?

Остаток пути до дома я буквально плелся в полном изнеможении. Свет растаял, радость ушла -- наступила вялая усталость. Дома я молчал. Говорить не было ни сил, ни желания. Мама немного обиделась. Света же только глянула на меня, сразу все поняла. Она позвала маму гулять, а я, оставшись один, рухнул на кровать и мгновенно заснул.

Всю ночь меня преследовал черный пес. С первых моих шагов по его району... О том, что он хозяин района, эти хилые двуногие даже не знали. Зато они платили ему дань. Раньше у него был хозяин. Он отобрал его из шести щенков за черную масть. Хозяин называл пса Рексом. В этом имени было что-то королевское. Но однажды хозяин пропал, а за Рексом пришел другой человек. Он пытался командовать и даже хотел надеть на него ошейник. Рекс предупредил чужака рычанием, но тот не послушался. Тогда Рекс полоснул его клыками по руке. По чуткому языку пса разлился солоноватый вкус человеческой крови. Он убежал и поселился на улице. С той минуты Рекс умер, и внутри его мощного тела с густой черной шерстью поселился Пес. В отличие от Рекса Пес не лаял. Обычно достаточно было его взгляда. Если кто не подчинялся, в ход шли острые клыки. Пес быстро завладел районом. Ему пришлось выдержать только два боя, из которых он вышел победителем. Отныне этот район его!

Я шагал по ночной улице. Перед моими глазами черные тени сменялись голубоватыми лунными пятнами. Я шел по улице, вдыхал влажные ночные запахи и по привычке творил Иисусову молитву. В голове проносились непрошеные мысли. Иногда они бесследно исчезали, но иногда появлялись мысли нехорошие и, чтобы их прогнать, требовалось немалое усилие. Самое главное -- это сосредоточиться на словах молитвы. Когда слова с языка сходили в мозг, сила их вырастала. Но когда молитва из ума через дыхание спускалась в сердце, она превращалась в щит, невидимо ограждавший со всех сторон. Внутрь такой защиты ничего суетного проникнуть не могло. Если снова не приходило рассеяние.

Враг появился внезапно из-за угла. Пес глубоко вдохнул, сделал последний прыжок и взлетел над землей, обнажив лезвия клыков. Он уже долетал до горла двуного, оставались доли секунды. Вот сейчас его клык вонзится в эту мягкую пульсирующую жилку, и на его язык прольется обжигающая соленая сладость... Вдруг -- удар по всему телу! Пес отлетел и рухнул в кусты.

Пес лежал скованный параличом, как мешок с мясом. Его зоркие глаза видели, как удаляется двуногий. Чуткие ноздри ловили тающий запах врага. Уши слышали, как человек негромко сказал: "Слава Тебе, Господи!" Пес жалобно, по-щенячьи, заскулил. Он перестал быть хозяином района. Теперь он обязан умереть.

Я проснулся весь в холодном поту и сел на кровати. Сначала я поискал глазами черного пса. Слава Богу, его не было, и я облегченно вздохнул. В углу перед иконами на коленках стояла Света в ночной сорочке. Она оглянулась и улыбнулась.

-- Немного, -- кивнула она. -- Но мне это знакомо. Я только окропила тебя святой водой и прочла "Да воскреснет Бог..." -- и ты очнулся.

-- Нет, стонал тихонько.

Света заснула сразу, чуть голова коснулась подушки: видимо, устала. Я же чувствовал себя на удивление бодрым. Просто лежал на боку и неотрывно смотрел на спокойное лицо жены. От сна черты лица размякли, она стала похожей на ту девочку Свету, рядом с которой я лежал во время послеобеденного тихого часа на парусиновой раскладушке в детском саду. Какое чудо это зрелище! Эти мягкие переливы нежной кожи лица, серебристых от лунного света волос, гибких тонких запястий, вздрагивающих пальцев... эта едва заметная артериальная пульсация на длинной беззащитной шее... слабый ветерок от беззвучного дыхания... И теплая нежность, заполняющая меня от сердца до кончиков пальцев -- всего без остатка. Ради этого можно не раз пройти через те испытания и потери, которые мне достались. Ради этого можно было заплатить цену во сто крат большую. Любимая, спи...



После молитвы я сидел на кухне и предавался созерцанию. На душе стояла тишина, она рождала невидимый свет, который изливался на окружающее меня пространство и будто золотил все вокруг. Я старался не двигаться, чтобы не спугнуть, не растерять этот светоносный покой. Светлана в это время готовила завтрак, и это доставляло мне эстетическое удовольствие. Все, что она делала, получалось у нее необычайно красиво. Скорей всего, она этого даже не осознавала. Потом мое внимание привлек голубь. Он сидел на подоконнике и стучался клювом в оконное стекло. Наверное, кушать просил. Насыпал я ему горку пшена, хлебных крошек -- а тот улетел.

-- Да нет, -- улыбнулась Света, -- за супругой полетел, чтобы на завтрак пригласить.

-- Какая печальная женщина, -- сказала вдруг Света, глядя в окно. -- Ей, наверное, очень плохо.

-- Света, это та самая Оля, -- хрипло произнес я, -- с которой у меня был роман.

На негнущихся ногах спустился я по лестнице вниз. Тяжелая входная дверь подъезда гулко хлопнула за спиной. Оля подняла на меня испуганные глаза и вздрогнула. В этой потерянной усталой женщине трудно было узнать прежнюю Олю -- самоуверенную, жизнерадост-ную девушку-фейерверк. Жалость залила мою грудь. Что же я натворил!.. Господи, прости меня, нас, эту женщину и помоги нам справиться с бедой.

Она побледнела, но встала и послушно пошла за мной. Наши осторожные шаги эхом отдавались по гулкой лестнице. Видимо, нам обоим тяжело давался этот подъем вверх. Но так всегда: подниматься в гору всегда трудней, чем катиться в пропасть. Тяжело, но надо.

-- Я недавно похоронила мужа, -- прошептала Оля. -- Инфаркт. Он неделю пролежал в реанимации на искусственном дыхании. Но его не вернули. Пока приходили люди, друзья мужа, родственники, я как-то держалась. А сейчас хожу по пустому дому. Со всех сторон на меня смотрят мои портреты. Я там такая счастливая... А мне умереть хочется.

-- Да? -- Она вскинула глаза. -- Ребята, спасите меня! Мне плохо.

-- Оля, Андрей, это я виновата. Если бы я не уехала, вы бы так не страдали. И все бы у вас было по-другому. Простите меня.

-- Мы всегда виноваты, когда с нашими близкими что-то случается. -- Света поднялась и занялась чаем. -- Оля расскажи, как вы жили с мужем. Я слышала, он был человеком замечательным, правда?

Света внимательно слушала, кивала и спокойно накрывала на стол. Оля освоилась и с мягкой улыбкой рассказывала, погружаясь в воспоминания. Я тихонько творил Иисусову молитву и чувствовал, как мир невидимо разливается по нашей маленькой кухоньке, по нашим сердцам.

-- Вот оно как, -- воскликнул я. -- Так Максим еще и иконописцем был, оказывается.

-- Нет, Оля, не поздно, -- сказал я. -- Любовь только начинается здесь, на земле, и никогда не кончается. Твой покойный муж перешел в мир, где нет суеты. Там любовь -- это как здесь воздух: везде и всюду. Максим не умер, не растворился в пустоте -- нет! Он жив и сейчас. Может быть, он слышит каждое наше слово. У нас есть одно верное средство, чтобы общаться с нашими покойниками -- это молитва. Она может преодолевать тот барьер, который разделяет наши миры: земной и небесный. Начни молиться за упокой его души и ты почувствуешь, как он стоит рядом и радуется каждому твоему слову. Понимаешь, одиночество -- это обман. Мы никогда не бываем одинокими. Рядом с нами всегда Бог, Пресвятая Богородица, Святые, Ангелы и наши возлюбленные. И всех нас соединяет молитва. Живой нитью, которая и здесь и там.

-- Какие вы счастливые, что у вас все это есть, -- прошептала Оля. -- Мне так хорошо с вами.

-- Правда? Можно? -- улыбалась Оля.

-- А мне с чего начать? -- спросила Оля. -- Я ведь ничего не умею.

Атмосфера на кухне была очень приятной. Черная беда, с которой пришла Оля, исчезла. Ее будто вытеснил свет любви. Женщины заговорили о чем-то житейском. Но это неважно, о чем они говорили, все равно в переводе их слова звучали так: мы любим друг друга и поможем всем, кто нуждается в нашей поддержке. Я смотрел на мою Свету, у которой в золотистых волосах снова заплутались солнечные лучи; на старенькую маму, кроткую и добрую; на Олю, утешенную в горе. Смотрел на этих женщин, которых любил, каждую по-своему, и подумал, а ведь у них даже имена похожие. Светлана по-славянски, Ольга по-варяжски, Елена по-гречески -- означают одно и тоже: огонь, свет, факел. То есть, огонь, дающий свет. Так что находился я среди трех светильников, и хорошо мне было с ними.

В тот вечер в правиле "на сон грядущим" помянули мы Ольгу о здравии, а Максима о упокоении. Как закончили правило, зазвонил телефон. Света кивнула: "Подними, Андрюш, ? Оля звонит". На самом деле, это была она.

-- Поздравляю.

-- Согласен.

Битва за отца

С тех пор, как отец вышел на пенсию, он заразился "диванной" болезнью. Лежит мой старичок и смотрит телевизор. Казалось бы, ничего страшного не делает, а просто убивает себя медленно и верно. Раньше-то хоть вставал и переключал каналы. Раньше хоть кинофильм до конца досматривал. Теперь купили телевизор японский с пультом. Лежит и часами щелкает по десяти каналам, чтобы одновременно "быть в курсе" всего сразу. Часов в девять вечера прибегает на кухню: "Я так за них переживаю!", накладывает тарелку еды и -- обратно к ящику. Потом приносит тарелку и сообщает: "А наши-то победили!" -- "Кто наши? -- "Да эти, спецназовцы -- инопланетян". А глаза красные, а лицо зеленое, как у этих самых пришельцев. И живот выпирает, как огромная грыжа...

В отместку что ли?... И меня затащил отец "на премьеру". Самое страшное, я тоже увлекся, как алкоголик водкой. И я также бегал на кухню и резал бутерброды и поглощал их на нервной почве. Отбивал у отца пульт и щелкал по каналам и просмотрел все сразу до глубокой ночи. Отец после одиннадцати задремал, а я все щелкал. На экране мелькали мордобой, выстрелы, лилась кровь, летали ведьмы и хромали оборотни. После полуночи репертуар сменился: по всем каналам пошел разврат. И самое противное, что женщины были так блистательно красивы...

То ли дело Святые отцы! Берешь книгу и душой переселяешься в пустыню, в келью, в дремучий лес -- подальше от мирской суеты. Только полчаса назад был холодным и ленивым. В голове толкались тысячи мыслишек о деньгах, здоровье, бытовых проблемах. И вдруг вся эта ерунда исчезает. Ты входишь в келью и закрываешь дверь. Тебя укутывает тишина, слышно, как бьется сердце, и льются по его сосудам золотистые пульсары Иисусовой молитвы. Только сорок минут назад память повторяла едкие слова обидчиков, и вскипал "праведный гнев". И руки чесались позвонить ему и высказать нечто такое острое и умное, чтобы он там грохнулся на пол и забился в судорогах. Но в келье святого твои враги обращаются в хороших людей. Тебе очевидно: они ничуть не хуже тебя. Господь любит их не меньше. И, кто знает, может, ты сорвешься в пропасть смертного греха, а он в тот миг восстанет из праха неверия и спасется. И вы поменяетесь местами.

А мой старик все лежал перед мерцающим экраном и медленно чах. Что делать? Мама хоть книги читала. Иногда с нами в храм ходила. Постами причащалась. Вера ее была скорей подражательной, обрядовой. Она видела, как мы живем, ей это нравилось, и она понемногу перенимала у нас "внешние приемы благочестия". Ну, хоть так и то хорошо. За маму я был спокоен. Но отец -- он иногда вызывал во мне темную волну раздражения, с которой я не мог справиться.

Я уже отошел от них и направился домой, а все никак не мог для себя это обозначить. Вдруг мое внимание привлек темно-синий "Ягуар" последней модели класса лимузин. Удивительная машина: никакой броскости, линии просты, изящны, но в ее облике столько сдержанного достоинства и скрытой мощи. Да... Так вот, из этого транспортного средства вышел пожилой мужчина, облокотился на крышу и по телефону спокойно давал кому-то властные распоряжения. В этом старике я не заметил крутости и лоска, напускной небрежности и вальяжности. Его манеры, одежда, часы, обувь -- весть облик говорил, что в игрушки новорусских нуворишек он отыграл еще в юности. Он тяготел к стабильности, удобству, здоровому консерватизму. Этот крепкий старик, видимо, имел реальную привычную власть и очень немалое состояние. В общем, его ценности не лезли в глаза, но мудро скрывались за внешней старомодной простотой.

...Через неделю папа заболел. Он лежал на кровати и, тяжело дыша, смотрел в потолок. Почти ничего не ел. С трудом, качаясь, по стенке доходил до туалета. Мы со Светой предлагали ему исповедаться, но он отказался. Вечерами после работы я заходил в его комнату. Он вспоминал молодость, трудовые подвиги, друзей и сослуживцев. Его сознание иногда затуманивалось, он закрывал глаза и, тяжело дыша, пережидал приступ. Я читал ему "Евангелие", потом "Отечник" святителя Игнатия Брянчанинова. Иногда он открывал глаза и полушепотом спра-шивал: "Так и сказал? Как мудро". Его разум постепенно угасал, бред чередовался с прояснениями. Я перед его глазами повесил Казанскую икону Пресвятой Богородицы, он иногда показывал на нее рукой и шептал: "Это кто? Моя Лена? И ты маленький?" Потом вздыхал: "Я так любил твою мать".

-- Я сегодня вечером приду.

-- Все равно приду. И буду ходить сколько нужно.

Выйдя из храма, я раздал милостыню и просил нищих молиться о тяжко болящем. Удивительно живо откликнулись эти "униженные и оскорбленные". Среди них были чумазые пьяницы, пожилые бабушки в застиранных платочках, инвалиды. Такие разные... Одни пьяно хрипели, другие тихо кивали, инвалид криво вытянул шею и промычал: "Помоги Господи!" Я отошел от них с благодарностью в душе. Мне хотелось плакать, но я сдержался. Господи, прими молитвы этих убогих, дай прояснение ума родителю моему.

Ближе к полуночи к нам вышел отец Сергий. Он устало произнес:

-- Слава Тебе, Господи! -- прошептали мы со Светой. Мама всхлипнула, вытерла лицо и улыбнулась.

-- Теперь мы будем учиться молитве у нашего неофита. Вот уж кто настоящий христианин!

Вираж

Моя ненаглядная готовилась стать мамой. Сама-то Света оставалась невозмутимой. Она совершенно положилась на волю Божию, поэтому была спокойна и светла. Я же порой не находил себе места. То форточку захлопну, чтобы ее не просквозило, то, сломя голову, ищу книги для будущей матери, пытаюсь записать ее на специальную гимнастику, то травы пучками в дом несу, то еще чего... В храме горячо молился за нее и будущее чадо.

Взор Спасителя проник мне в самое сердце. Там последний раз взметнулась волна страха и смятения -- и все утихло. Время прекратилось, замерло. Меня окутал бесконечно любящий взгляд Спасителя, и в тот миг мы с Ним были вместе. Он восхитил меня из суеты и оградил светлым покоем. Любовь к Богу моему, живая и сладкая, затопила меня и всю вселенную. В том океане света я видел материнские слезы Пресвятой Богородицы, молитвы святых, золотистыми облаками восходящими к небесам; шепот живущих и благодарные взоры заключенных в адских темницах. Во свете Божией любви все люди были такими добрыми и чистыми. Вера их сияла и дышала.

Вернувшись домой, я рассказал Свете о происшедшем. Она понимающе кивнула и сказала:

-- А ты не обидишься?

Под впечатлением такого открытия уехал я в командировку. Путь мой лежал на восток. Сначала я посетил крупный завод на севере Урала и там заключил крупную сделку. Потом на поезде отправился в Восточную Сибирь. Там обменял долги по электроэнергии на реальную продукцию. Дальше собрался лететь на границу с Казахстаном, но там испортилась погода, и нужный город рейсы не принимал. Внезапно мне предложили рейс через Средний Урал. Сказали, что оттуда улетает много тяжелых всепогодных самолетов. Я согласился и через три часа оказался в незнакомом городе.

Центральная часть города производила серьезное впечатление. Гранитные цоколи домов, богатые цветочные клумбы, солидные здания, уютные аллеи -- все это внушало уважение. Только воздух все портил. Кроме обычных выхлопных газов автомобилей здесь всюду висел сладковатый запах, свойственный металлургическим заводам.

Ко мне подошел седобородый мужчина с сером сатиновом халате и сказал:



Владыка, так это ты меня сюда привел? Ты устроил меня на работу, послал меня в командировку, изменил погоду в далеком городе, поселил в ближайшей к себе гостинице и привел к своей могилке. Я, наверное, так и не узнаю до конца жизни, скольким обязан тебе. От скольких бед ты меня уберег, от скольких злых людей отворотил... У меня просто нет слов, чтобы выразить тебе мою благодарность. Между нами огромная пропасть. Ты на торжествующих небесах, а я еще из ада не выбрался. Ты свят и угоден Богу, а я по самые уши в грехах и страстях. Но ты сумел соединить нас каким-то невидимым, но прочным мостом, и за руку ведешь меня к себе домой, как мудрый сильный дед непослушного капризного внука. Нет слов...



Я взял такси и выехал на похороны. Мало что изменилось с тех пор, как я ребенком ходил по этим пыльным зеленым улицам большого села. Разве только церковь новая появилась. Или это прежнюю восстановили? И еще селу вернули прежнее название -- Успенское. Я успел к самому погребению. На кладбище встал в очередь к гробу и отдал последнее целование покойной тетушке. Лицо ее было таким спокойным, будто она прикорнула с устатку и сейчас проснется, встанет и пойдет по делам. Но не встала и не пошла. Отходила свое по земле моя теть-Нюра. Теперь у нее на Небеса путь-дорожка.

Мне рассказали, что наш род Успенских вплоть до владыки сплошь состоял из священников и монахов. Во время коммунистических гонений всех, причастных к священнической ветви уничтожили. В живых осталась только бабушка Вера, сестра нашего владыки. Она переехала в город, окончила курсы благородных девиц и вышла замуж за толстовца. От их брака родилось шестеро детей. Видимо, эта толстовская ересь настолько впилась в гены и сам дух наших родителей, что только одна тетушка Нюра и сумела выстоять и передать веру нам. Остальные остались в безумии.

Дети мои

Итак, я стал отцом. Как ни готовился я к этой перемене, как ни ждал -- все равно рождение детей пришло, как ураган. Когда я в роддоме увидел Свету без живота, но с двумя махонькими свертками на руках, я остолбенел. Мамаша счастливо улыбалась, свертки пищали, а я удивленно смотрел на них и молчал. Сначала мне показали сына, потом дочь. Признаться, они показались мне абсолютно похожими. Даже цветом глаз и волос они не отличались.

В первое время жена с бабушкой настолько плотно оккупировали младенцев, что нам с дедом приходилось часами ждать своей очереди потискать новоявленных родичей. Отец мой по-прежнему лежал и беспрестанно шептал "Господи, помилуй", но как только рядом появлялись внуки, он замолкал и с улыбкой смотрел на малышню. В такие минуты к нему возвращалось сознание и он, растягивая слова, лепетал: "красавчики мои" или "ну, внучки, здравствуйте", или "дождался я вас, дождался".

Вскоре приехали познакомиться с внуками и родители Светы. Что-то мне подсказало, что у них кризис: всегда такие вежливые и спокойные, они выглядели раздраженными и... потерянными. Мы подолгу, часто до глубокой ночи, говорили с ними. Понемногу восстанавливалась прежняя близость, как во времена детства. Они видели наши отношения, чувствовали добрый климат в семье, наблюдали за причащением близнецов на литургии. Им это нравилось, и они подспудно тянулись к тому же, но боялись переступить какую-то невидимую границу... По ночам мы со Светой молились об их прощении и просвещении. От нас они поехали в Киев, навестить старых знакомых и заодно посетить Лавру.

Все это мы узнали от киевлян, которые позвонили Свете и все подробно рассказали. Женушка моя ничуть не расстроилась, но трезво рассудила: просили мы просвещения, вот оно и началось. Так что все нормально, волноваться нечего... Но меня попросила съездить к отцу и его поддержать. За мать она нисколько не волновалась.

Потом я сутки напролет выслушивал его обиды. В те минуты передо мной всплывали картины из детства, когда этот же человек, только моложе, блистал в обществе в своих любимых светлых костюмах по последней моде... И куда все подевалось? Когда он засыпал на часок, я молился за него, как мог. Потом он просыпался, гнал меня из дому, рыдал, зарывался в старые тряпки на печи и снова нараспев читал акафист Николаю-Чудотворцу.



-- Как это мы с тобой не пересеклись? -- удивилась она, узнав, что я только что вернулся из города, где она живет.

-- Ну, вот, оказывается не всегда параллельные плоскости не пересекаются, -- воскликнула она громко. Слишком громко.

-- Ну, расскажите, какой он у вас.

Так, уже через полгода у Стаса была две своих иномарки, шикарная квартира и солидный счет в банке. Лера все это рассказывала очень громко, постоянно размахивая руками, заливисто смеясь. Света слушала опустив глаза. Мне рядом с Лерой было не по себе. Необычно тревожно.

Она поглядывала на меня пренебрежительно, явно подтрунивая над моей мягкотелостью и непрактичностью. Но как ей объяснить, что мое смирение -- это самое важное приобретение в жизни. А в моей слабости действует сила Божия. И чем меньше я надеюсь на свои силы, тем большая сила мне помогает во всех делах. Наблюдая необычно страстное состояние Леры, близкое к истерике, я понимал, что она не способна понять те слова, которые мне нужно ей сказать. Я молча молился и ждал помощи свыше. "Господи, не дай мне выглядеть позорищем в глазах неверующих. Не моя, но Твоя правда пусть восторжествует". Вдруг в поведении Леры произошел перелом. Ее высокомерная надменность лопнула, как прохудившийся воздушный шарик. Что произошло? Просто разговор зашел о детях.

Лера всхлипнула, а Света погладила ее по головке, как маленькую, и тихо сказала:

-- Это почему? -- подняла Лера покрасневшие глаза.

-- С чего это вы взяли? -- огрызнулась Лера.

Дальше последовал почти бессмысленный диалог, который мы прервали на сон грядущий. Когда мы уложили Леру и уединились в своей спальне, где мирно посапывали близнецы, Света сказала, грациозно потягиваясь по-прежнему гибким телом:

-- И ты туда же! -- вздохнул я, пряча улыбку. -- Все вам, бабам, суперменов подавай! -- проворчал я. -- Будет вам супермен по имени антихрист. Дождетесь...

Как же люблю свою женушку!.. Как в первый день. В ту ночь нам было очень хорошо. И спокойно. И уютно. Как за каменной стеной...

-- Знаете, ребята, мне никогда не был так спокойно, как у вас. Я, может, ничего не понимаю, только вы... Вы простите меня и, пожалуйста, помолитесь за нас со Стасом.





Еще с детства мечтал он о политическом перевороте. Но вот он произошел, и коммунисты отошли в тень. Дима активно участвовал в митингах, пытался стать активистом демократической партии, но все напрасно. Видимо, новых политиков мало интересовали его верность идеалам демократии. Дима с удивлением рассказывал, что его расспрашивали о наличии денег и связей. Но у юного политика этих демократических ценностей не имелось. "Демократию предали! У власти стали старые коммуняки, только слегка перекрасились!" -- кричал он, расплескивая вермут.

Господь уберег меня от жадности, властолюбия и зависти. Я бы, например, с удовольствием работал каким-нибудь вахтером или сторожем. Лишь бы почитать было время или на людей посмотреть. Но так вышло, что я стал капиталистом, то есть владельцем собственной фирмы. Как сказал кто-то из великих: "Чем меньше денюжку мы любим, тем легче нравимся мы ей". А началось это с одного разговора. Подошел ко мне однажды мой коллега и спросил:

-- Нет, -- пожал я плечами, -- только то, что у тебя перед глазами.

-- Да, вроде.

-- А зачем?

Он вручил мне телефон юристов, которые занимаются открытием предприятий, и я направил туда свои стопы. Пройдя через внушительные преграды охранников, вошел в комнату, где сидели две очаровательные девушки. Одна, совсем юная, лет семнадцати напряженно работала на компьютере. Та, что постарше, представилась Инной и сразу приступила к делу.

-- И сколько вас?

-- Вы уверены в своих партнерах?

-- Все вы так говорите. Пока деньги не появляются. А потом... Вы знаете, что отец с сыном, родные братья, закадычные друзья -- ссорятся из-за денег. Чем в этом смысле опасно ТОО? Один тянет на себе воз, другой вообще не работает, третий страдает запоями, а прибыль делится пропорционально вложенным в уставный фонд деньгам. Вносят обычно все поровну. Так что и получать будете поровну. Тут все и начнется...

-- Хорошо, -- вежливо улыбнулась Инна, -- давайте немного протестируем ваших партнеров. Пусть они придут в среду в семнадцать часов сюда на подписание учредительного договора.

-- Итак, я думаю, вам понятно, что ТОО у вас развалится? Работать вам придется одному. Так что примите добрый совет и откройте ИЧП -- индивидуальное частное предприятие. Станете единоличным хозяином. Нанимайте, кого хотите, и платите, сколько нужно -- пожалуйста. Главное, что никто у вас ни прибыли, ни фирмы не отнимет... на законных основаниях.

-- Скажите, Инна, а почему вы так за меня волнуетесь?

Дальше по своей коммунальной привычке я устроил девушке допрос. Подследственная ничуть не удивилась, была открытой, искренней и даже веселой. Оказалось, что этот бизнес у нее с мамой и бабушкой семейный. Начинали они на дому, купив подержанную пишущую машинку и самый дешевый факс. Как она сказала, они "вылизывали каждого клиента", нянчились с каждым, как с малым дитем. В итоге у них стабильный доход, свой наработанный круг клиентов. Дальше Инна перечислила несколько звучных фамилий -- эти наши постоянные.



Надавил одну педаль, другую - и мы с ним понеслись по асфальтовым далям, по тропинкам парка, по траве и щебню. В легкие ворвался свежий ветер, глаза "держали" дорогу и рыскали окрест в поисках интересной тропки, покатого холма, с которого весело слетать вниз. Через полчаса катания ноги устали, мышцы взбугрились. Я терпеливо крутил педали и съехал с асфальта на траву. Минут десять мышцы ног болели, но потом все прошло, будто наступило второе дыхание. Ноги ритмично крутили педали, дыхание очистилось от хрипов, глаза стали зорче. На меня накатила волна молодецкой удали. Я летел, как абрек на горячем коне, и упивался радостью скачки. Казалось, я оттолкнулся от земли, расправил руки-крылья, меня подхватил упругий ветер и я лечу, лечу!..

Пламя свечи покачнулось, и в дальнем углу высветилось нечто похожее на ангельский силуэт. Я остерегался туда смотреть. Видел это боковым зрением. Сердце часто забилось, пьяная радость сотрясала руки. Вот для чего пустынники уходят из уютных домов, прочь от суеты - в дикие безлюдные места. Вот она - близость фаворского света! Почему же оттуда, из светлого угла, исходит какая-то необъяснимо тонкая тревога? Почему не могу просто радоваться этому? Может, оттого, что чувствую свое недостоинство? Свою греховную нечистоту? Как рыбак, просивший, чтобы вышел Господь из лодки, ибо он человек нечистый!



-- Ну, где, скажите на милость, вы увидели здесь такую прибыль? Видите: сто пришло, девяноста ушло, осталось десять. Четыре на зарплату, две на транспорт, остальное -- налоги.

-- Послушайте, Александра, но на моем телефоне постоянно находятся люди -- это моя квартира, наша почта аккуратно доставляет нам все что угодно, даже рекламу. И потом, как я могу отвечать за работу почты?

На работе мне сочувствовали, но советовали не вступать в конфликт и судебные тяжбы -- и заплатить. А если им это понравится?.. Я писал письма в городскую инспекцию, ходил на прием к начальникам отделов и начальнику своей инспекции -- бесполезно. Там не говорили, а кричали: читайте налоговый кодекс, у нас указ президента об усилении фискальных мер! Когда я им показывал, что в указе президента сказано о воспитательных, а не карательных мерах, они впадали в еще большую визгливую истерику. В предбаннике начальника мне открыто сказали, что без конверта с сотней тысяч рублей тут вообще делать нечего. Я мельком увидел лицо этого начальника инспекции, прочитал фамилию на табличке его двери и понял -- бесполезно. Сам воздух этого учреждения, сама атмосфера -- были тяжелы и невыносимы. Я почти на физическом уровне ощущал сгустки зла, плавающие там подобно беспощадным акулам.

Наконец, обессилев от бесполезной суеты, я пришел в храм, исповедался, заказал сорокоуст, обошел все иконы, поставил свечи... И вышел оттуда спокойным, как смертник. А вечером позвонила мне девушка Инна из юридической фирмы и напомнила, что я еще не получил постоянное свидетельство об открытии предприятия. Утром я зашел к ней в офис и пожаловался на незаслуженный штраф. Она улыбнулась и сказала:

-- Мне кажется, это невозможно. Я сделал все, что мог.

-- Давайте.

-- Все нормально. Мы вас переведем к другому инспектору, и она все уладит за какие-то пять тысяч рублей. Вас это устроит?

-- Не стоит благодарности. Просто мы обязаны помогать нашим клиентам. Ничего личного.

На горе Блаженств



Позвонил Дима и сообщил, что посадили брата Вали по прозвищу Краб. Он, как я и предполагал, крышевал в нашем районе. Ездил на шестисотом "мерседесе", построил большой загородный особняк, ездил заграницу. Но, видно, на любую силу всегда найдется сила более сильная, например, зависть... В общем, его подставили собственные подельники, разделив между собой почти все его немалые сбережения.

Неделю они тщательно скрывались от знакомых. И всего через неделю Павлик снова заболел туберкулезом и слег. Валя ночью пришла к нам в гости и, превозмогая стыд и слезы, рассказала о случившемся. Мы ее успокоили, как могли.

Все это время всеобщего потрясения у нас в семье царил удивительный покой. Кругом творилась паника, люди ночами стояли в очередях за валютой, осаждали офисы банков и фирм, требуя мифической справедливости, и еще денег, денег... Казалось, будто сам воздух города помутнел от человеческой жадности и отчаяния. А мы жили будто за невидимой бронированной стеной, ограждавшей наше мирное существование.

А потом меня пригласили экспедитором в православное издательство. Во время кризиса народ стал активно скупать книги на церковных лотках. Так что работы было немало. Как старый кладовщик из анекдота, я ходил на работу, как на праздник, и все удивлялся: за такое счастье да еще и деньги платят!

Валя стала тихой и задумчивой. У нее, казалось, не осталось сил ни плакать, ни горевать. Но при этом в ее облике появился тот настоящий аристократизм, который заставляет снять шапку перед невидимой, но вполне ощутимой духовной высотой. Павлик-младший тоже сильно присмирел. От былых каприз не осталось и следа. А в его глазенках появилась какая-то недетская мудрость. Как-то раз после долгих разговоров о причинах наших скорбей, Павел попросил привести священника. Они все трое исповедались и причастились. Через несколько дней Павел тихо отошел в мир иной. Примирившись с Богом. А Валя с сыном зажили новой православной жизнью: простой, не очень-то денежной, но спокойной и мирной.

Однажды вечером мы взяли коляску с малышами и поднялись на нашу "Гору Блаженств". Это был один из тех вечеров, которые запоминаются на всю жизнь. В природе стояла торжественная тишина. Небо переливалось золотистыми волнами роскошного заката. Вода реки сверкала мириадами блесток. Трава и листья деревьев источали густые свежие ароматы. Легкий ветерок приносил то сладкие цветочные волны, то веселые птичьи трели, то далекую забытую мелодию из детства. Близнецы побегали по травке, посидели с нами на горе, наблюдая закат, попили молочка, да и уснули в большой коляске. Света прислонилась ко мне, положила голову мне на плечо и едва слышно шепнула: "Я так тебя люблю, Андрюш. Я так тебе благодарна..." Мы как в детстве держались за руки, крылья благодарственной молитвы подхватили нас и мы... Мы снова летали!

Передо мной проходили события, и я видел, как их потоки направляются мощной силой Божией любви. Всюду, на всех людях, на больших и малых делах -- на всем почивала благодать. События, которые мы воспринимали, как трагедию, стали в блаженном свете не страшными, а понятными и спасительными. Я видел, как золотистый огонь скорбей и болезней сжигает в душах людей и целых народов черные сгустки зла. Кровь мучеников, пролитая на землю, вспыхивала необъятным пламенем, поглощая сонмище грехов, поднимаясь до Небес, как всеобщая молитва о прощении мучителей и всех, всех...

-- Знаешь, Света, мы такие счастливые, -- сказал я. -- Мы должны просто смиренно все принимать и за все благодарить. Нам нечего бояться в этой жизни. У нас все еще только впереди. И столько любви!..

Конец ознакомительного фрагмента.