Дочь генерала

Глава 1

или шути с людьми и миром,

(Краткий патерик, гл.8 сл.2)

…И тут вошла она

История эта началась в те времена, о которых принято вспоминать с традиционной ностальгией. Или позже?.. Не важно. Не стоит искать здесь конкретные события и знакомых людей, потому что все это могло произойти в любое другое время и с другими людьми.

В те годы неженатые мужчины искали себе возлюбленных строго противоположного пола. Так было принято. И большинство соискателей узнавало на собственном опыте, какова пропасть между идеалом и реальным человеком, даже если это цветущая девушка. И тогда они шли по стопам Виктора Франкенштейна, создавая собственный гомункулус: «если бы к глазкам Машеньки да прибавить носик Милочки, да влить разум Сонечки, да отшлифовать элегантностью Ирочки, да отполировать обаянием Оленьки, да вставить в оправу скромности Верочки…» О том, что получается в результате таких экспериментов, можно прочесть в одноименном романе миссис Шелли.

А теперь внимание! Именно такая идеальная девушка – без порока и изъяна – вошла в настежь распахнутые двери студии. Шатенка и вся в чем-то таком невесомо-светлом, изысканно-скромном. В светло-карих глазах сияли янтарные огоньки. Едва заметная застенчивая улыбка обдавала окружающих лучистым теплом. Скажете, таких не бывает? Уверяю: были, есть и будут! Правда, только с первого взгляда… До второго, третьего и так далее мы еще дойдем, и что нас ожидает за тем поворотом, не знает никто.

Итак, девушка замерла в нерешительности, слегка прищурила выразительные глаза и медленно обвела взором просторное помещение с тремя бородачами, занимавшими каждый свой сектор.

– Не волнуйся, не к тебе, – успокоил его спортивный брюнет Боря, пружинисто поднявшись навстречу незнакомке.

– Вы само совершенство! – воскликнул Боря, приглаживая франтоватую эспаньолку и пузыри на рыжих вельветовых брюках.

– Вон тот анемичный мачо, – указал подбородком Борис в дальний угол, – и есть его останки.

– Простите, не могли бы вы проявить уважение к бедной девушке? – смущенно пропищала она тонким голоском, в котором звучала просьба, ирония и самооправдание. Вообще-то при желании там можно было услышать гораздо больше: все-таки ситуация нештатная, и все оказались в смущении.

– Вчера вечером вы показались мне более учтивым.

– Исступление – это когда душа исступает, то есть выходит, из тела и живет отдельно, по своим душевным законам, – пояснил Борис, старательно напоминая о своем присутствии.



– А вы это… Чего приходили-то? – раздалось, наконец, из-за журнала. Шлепанцы замерли.

– Тогда другое дело! – ожил Сергей и отложил журнал. А трое присутствующих увидели изможденно-пятнистое, но весьма привлекательное лицо с мешками под голубыми глазами в обрамлении светло-русых растрепанных кудрей.

Друзьям Сергея было известно то, что девушке узнать еще только предстоит. Ходить на поэтические вечера входило в его обязанность, но не нравилось. Дня за два до объявленного вечера он становился раздражительным, волновался и не находил себе места. За несколько часов до выхода пятнистый румянец покрывал его бледные скулы, а глубоко ввалившиеся глаза возбужденно сверкали голубыми молниями. На вечере он мог просидеть в темном углу, мрачно цепенея от окружающего буйства, или, наоборот, впадал в неистовство, привлекая к себе слишком много внимания. По большей части, конечно, дамского… Домой приходил усталым, подавленно молчал и падал на кровать. Утром становился тихим, как сытая кошка. Впрочем, как раз именно сытости ему в то утро и не хватало. Друзья, занятые делами, как всегда позабыли о завтраке. Сергей же утопал в кресле, внутренне переживал вчерашнее, не смотря на требовательное урчание поэтических недр.







– Может, уже хватит, в конце-то концов подчиняться чинушам от искусства!

– Может, пора встать с колен и во весь голос заявить о своем праве на свободу творчества!

– Тогда готовьте свои шедевры, господа! Скоро у вас будет свой манеж!





– Сергей, можно я скажу тост?

Девушка встала и обвела застолье взглядом, который охладил Бориса, согрел Василия и обдал жаром Сергея.

– Точно я вчера был не в себе, – проворчал тостуемый, дергаясь конечностями.

– Во-первых, давай на «ты». Что мы как французы какие… – Сергей вытирал салфеткой стол и пойманную вилку. – А во-вторых, ну ты… вообще!..

– А я согласен, – буркнул Василий, выпятив для убедительности нижнюю губу. – Сергей по праву заслужил признание. Наташенька вполне права, и «несть лести в глаголах ея», как говорили древние. За тебя, брат! Любо!

Наташа разрумянилась и захлопала в ладоши. Теперь она всех троих опаляла горячим взором янтарных глаз.

– Как все гении пера, он был косноязычен, – вставил Борис цитату, ловко закидывая в рот самый крупный пельмень.

– Перевожу, – вставил Борис. – Мэтр имел в виду: если бы в тебе, очаровательная наша гостья, так опрометчиво влюбившаяся не в меня, гениального прозаика…

– Нас не так просто сбить с толку, – тряхнул крупным лоснящимся лбом Борис. – Если бы ты, Наташа, как доложил выше предыдущий оратор, не имела бы искренности, то тебе не удалось бы разглядеть идентичную субстанцию в бездонной личности гения рифмы и виртуоза белого стиха – нашего друга Сереги.

– Так, сядь! – прикрикнул на даму Сергей, грохнув пятерней о стол. – Успокойся и послушай, – продолжил он, размахивая травмированной кистью и жмурясь от боли. – Наташа, у нас тут не принято хвалить и воздавать почести. Понимаешь? Это на самом деле смертельно опасно. Тебе, наверное, известно, что такое тщеславие? Это в среде творческих людей враг номер один. Помнишь фильм «Адвокат дьявола» с Аль Пачино в главной роли? Там в конце фильма дьявол говорит: «Определенно, тщеславие – мой самый любимый из грехов!» А как с ним сражаться? Смирением. Поэтому у нас тут больше приветствуются шутки, насмешки и прочее шутовство. Это смиряет, не дает уму возноситься, приземляет. Привыкай. И не вздумай обижаться на моих друзей. Поверь, каждый из них гораздо лучше меня.

– Наташенька, извини, насчет тщеславия действительно так. – Василий поднял на гостью умоляющий взгляд. – Прости нас, все мы тут немножко чудаки.

– …Мне уйти? – спросила девушка у Сергея, сбитая с толку.

– А я попрошу Наташеньку мне попозировать, – сказал Василий, улыбаясь, как китайский мандарин. – Раз уж такая лепота под нашу крышу заглянула!

– Я бы на этом не настаивал, – задумчиво протянул Борис. – В конце концов, здоровый эротизм, как составная часть великой любви, никогда не мешал вдохновению.

– А мне бы хотелось побольше простого созерцания за счет небезопасного воображения.





– Вот это да-а-а, – выдохнули мужчины и заняли рабочие места.

С полчаса они втроем лихорадочно работали. Василий один за другим сделал три карандашных наброска, затем принялся наносить тонкие линии углем прямо на холст. Борис часто щелкал по клавиатуре компьютера, изредка поглядывая на девушку. Сергей подолгу смотрел на нее затуманенным взором, шептал одними губами, потом будто очнувшись, покрывал чернильными строчками листы блокнота. Наташа терпеливо сидела, стараясь не шевелиться. Через полчаса румянец покинул ее щеки. Еще через десять минут модель начала едва заметно ерзать. К концу первого часа – тихонько поскуливать. В ее некогда восторженном взгляде, устремленном на Сергея, появилась мольба, а гладкое лицо прорезали страдальческие морщинки.

– Можешь немного отдохнуть и размяться, – позволил, наконец, портретист, удовлетворенно разглядывая карандашный эскиз.





– Ну, что ж, приятного им аппетита! – иронично вздохнула модель. – Значит, мой прообраз уедет на берега Балтики? Жаль.



– Ой, было бы о чем рассказывать! – воскликнула она. – Я обычная папина дочка, единственная и любимая.

– … Капризная и избалованная, – продолжил Борис.

– А вот и нет, – улыбнулась она. – Отец у меня товарищ строгий, и воспитывал меня сурово. Времени свободного у меня почти не было. Зато я успела позаниматься гимнастикой, теннисом, верховой ездой и плаваньем. Еще меня заставляли много читать, зубрить языки, слагать стихи, вести дневник и учиться без троек.

– Могу неделями!..

– Вообще-то не очень… Но, если родина прикажет – то конечно!

– Нет, нет. Этого нельзя. Я девушка воспитанная и папу слушаюсь.

– Да я знаю… – вздохнула она и села в глубокое кресло Сергея. Несколько раз подпрыгнула, проверяя мягкость. – Кому только всё это надо?

– Правда? Вы такие милые… А тебе, Сережа?

– А мы еще увидимся?





– Василий – добрый, ты, Борис, – девушник, а Сережа – гений.

– Все правильно, – подтвердил художник.

– А что вы разглядели во мне?

– Вихрь светлых образов! – добавил Борис.









…И тут произошло нечто! В большие оконные витражи дохнул сильный ветер. Рамы выгнулись, едва сдерживая мощный порыв упругого воздуха.









– Чего медлишь, прекрасное дитя ужасного века?

– Ерунда. Забудь. Дождь важней!

Взяв девушку за руку, художник деловито вступил под дождь, словно это был теплый утренний душ. Наташа же издавала все звуки, на которые способна девичья гортань, разумеется, на предельной громкости… От басовитого паровозного гудка до ультразвуковых флейтовых трелей.

…За парным чаем с липовым медом и ванильными сухарями они сидели в махровых халатах до пят. На голове девушки белела чалма из скрученного полотенца. Румяное лицо без следов косметики сияло яблочной свежестью. Голос после активной вокальной тренировки стал звонким и мелодичным.

– Столько переживаний всего за несколько часов, – пропела она контральто, – это здорово!

– Сереж, а что ты написал? Можно послушать?

– И правда, Сереж, побалуй нас, – кивнул Вася и занял место у нового белого холста, невесть когда поставленного взамен прежнего с эскизом «скандинавским, мясистым».

Сергей встал и профессионально побледнел. Затем потянулся сперва рукой, а потом всем телом куда-то вправо-вверх. Его чуть хрипловатый осмелевший голос взлетел туда же, отражаясь от апельсиновых стен упругим эхом. Поэт сразу изменился, стал ничьим, сильно вырос, а за его спиной словно выпростались мощные крылья. Он пел и стонал, внезапно переходил на шепот – и вновь взрывался раскатистым громом. То вдруг замолкал, устанавливая тишину, в которой громко стучали сердца, а кровь шумно струилась по жилам, – то снова обрушивался мощным приливом, будто океанская пенистая волна…

«…тридцать Первая любовь»

Посвящается Галине,

вышла замуж за нищего



«И что нашел ты в этой мышке серой?»

Что вышел за обычные пределы.

Я изучил телесную «любовь»

Но сердца лёд не растопил огонь,



…Нечеловечески тиха и световидна,

Как море неохватно глубоко.

Как многое впитало и несло

И треснуло, расселось мирозданье,



Ночей бессонных испытал круженье

Пока ответ обратно получил.

Она была тиха и простодушна,

Но, лишь касаясь ступнями земли,



И опускались, будто от ожога.

– в себе такого не подозревал.

Ты освещала и преображала,

Воздухом твоим легко дышалось,



Живое, гибкое - тянуло к нам ладони

И ночью звезды завершали круг.

Мы проживали день за целый год,

Минута, замирая, длилась век.



прижалась так, как будто умирала,

Все объяснила и… к нему ушла.

А я кричал ей вслед!

А я шептал ей вслед:

Прости, любимая,

…не инвалид!..»



– О, несчастная! – прогудел Борис, но взглянув на Наташу, спешно пояснил: – …Девица та, что к Васькиному коллеге ушла. Уходить, так к прозаику! Красивому и подающему надежды…

– О чем вы! Бросьте препарировать тайну! – взревел чей-то голос, и все резко оглянулись. В дверях, опершись плечом на дверной косяк, стоял высокий блондин в элегантном белом костюме с мужественным загорелым лицом.

– Вот решил соскучиться. Заглянул на огонек, и кажется не зря. Серега, если бы это для тебя что-нибудь значило, – сказал Валентин, шагая к поэту, раскрыв объятья, – я бы тебе белый «мерс» подарил за эти вирши.

– А теперь что-нибудь эдакое, родное! – сказал Валентин. – Чтобы душу согрело!



Вино густое, как кровь, как эта июльская ночь, пью сегодня с тобою



Зачем ты меня не учил жить без тебя и молчать без тебя?

Славка! Не бойся, слышишь, друг, я не забуду тебя. Обещаю.



Потому что нет у меня никого и не было ничего. Ты один! Вот так…

Так как ты, умела смотреть на меня только мать, пока я не вырос.



А ты сидел и молчал, - и тепло разливалось в душе.

Ты отдавал мне последние деньги и жил непонятно на что,



Диктовал ты мне письма друзьям и отцу: им будет приятно, пиши.

Вино пряное, как слезы, пью и на небо смотрю,



Ведь оно столько лет терпело ложь мою и боль от предательств моих.

А теперь… как мне жить без тебя, когда не с кем молчать?



Глазами, из которых струится тепло и светлая боль?

И что теперь мне это вино без тебя, холодный гранит и могильный холм?



Когда прожигает он сердце мое до самого адского дна?

Это ты? Мне стало тепло и спокойно. Это ведь ты?



Это ты. Я узнал. Мне стало легко. Это ты. Славка, прости!..



– Умоляю, перепиши! – не обращая внимания на прозаическое вымогательство, сказал хозяин, крепко обнимая смущенного Сергея. – Вручную… Чтоб типа факсимиле! Когда разорюсь, я за него целое состояние выручу. Глядишь, до конца дней себя обеспечу.

– В этом-то вся и трагедия, – согласно кивнул Валентин. – Вдохновение любит смиренных, а деньги – дерзких. Батюшки!.. Экая дивная принцесса под убогими сводами нашей пещеры.

Девушка, не отрывая восторженного взора от поэта, протянула кавалеру вялую ручку под поцелуй. Она снова не видела никого, кроме покрытого багровыми пятнами растрепанного Сергея.

– Ах, как я понимаю эту чуткую девушку! – В замешательстве кашлянул хозяин, не привыкший к забвению своей персоны, и растерянно оглянулся. – Только Вася здесь еще работает, – проворчал он, подойдя к художнику.

Василий тонкими округлыми линиями выводил женский профиль. Его лицо, руки и бархатную толстовку нарядно покрывали пятна краски.

– Что вы, не надо, – сказала девушка, с трудом отрываясь от созерцания поэта. – Если из-за меня, то не стоит. Хотите, я вас чаем вкусненьким угощу?

– Не удивительно, вы иногда заглядываете в кабинет моего папы.

– Это ничего, – улыбнулась девушка по-матерински, протягивая ему чашку, – учитывая, что это правда.

– Если это так, я только рада.

– А вот, вашество-с, гражданин начальник, – сказал тот, в шутовском поклоне поднося ноутбук к глазам хозяина. – Эссе-с.





– А это, милая девушка, – сказал Валентин, – мы узнаем чуть позже. Нет, право же, какие орлы здесь собрались, а? «Богатыри! Не мы…» Так иногда хочется бросить все и посвятить остаток дней высокому искусству. Только… Не вый-дет, – произнес он по слогам. – «Рожденный ползать…» и так далее и тому подобное… Но ценю! Всей душой, как могу – ценю, друзья, ваш дар. И обещаю помогать до последнего, так сказать, хрипа. А к своим словам, как сказала Багира из одноименного мультфильма «Маугли», я добавляю… – Он сказал в трубку сотового телефона «вноси» – я добавляю… – В дверях появился крупный человек в черном костюме с двумя сумками в руках. – Добавляю этого быка, только что задранного мною. Что стоишь, громила? Расставь по полкам холодильника. А вообще-то это спецпаек для особо одаренных чудаков. Кушайте на здоровье!

– Ты, Валь, всегда думаешь нас, – констатировал Борис.

За оливковыми стеклами витражей опускалась нежная летняя ночь. После молниеносного дождя заметно посвежело, и душистые воздушные волны закатывались в распахнутые настежь двери. Художник увлеченно водил по холсту длинной кистью, то приседая, то поднимаясь во весь рост. Он пыхтел и бурчал, напевал что-то под нос, то вдруг принимался громко сопеть. Писатель щелкал по клавишам ноутбука, прихлебывая чай, изредка брал амбарную книгу и записывал что-то для памяти карандашом.



Золотая роза

А в это время по липовой аллее шли поэт с девушкой и говорили, говорили…

– Увы! Просто… Знаешь, как говорится, женщине нечего надеть, когда кончается модное, а мужчине – когда кончается чистое. Мое последнее чистое намокло под дождем, а это из реквизита.

– А ты не бросайся в галоп…

– Иноходью… Нет – шагом!

– А как же? У меня было где-то тридцать любовей. Каждая избранница клялась на крови, что она навечно.

– По простой причине: женщина отказывалась подчиняться мужчине. И даже наоборот, чуть ли не со второго свидания начинался процесс моего подчинения. Этого я, как мужчина, допустить не мог, в результате – «вечная любовь» растворялась и улетучивалась, как дым. А вообще-то я влюбчивый.

– Зря. Это так приятно. Особенно, когда нераздельно и безответно.

– Тебе вообще в этой жизни ничего бояться не стоит.

– Потому что… Потому что у тебя есть всё: папа, …мы…

– …И я.

– Ну, да…

– Гм-гм! – прозвучало ударом хлыста по голенищу.

– Да, если можно.

– Это не страх. Это – опыт. Что резво начинается, то быстро кончается.

– Нет. Мне вообще нравится, когда только начинается и не кончается никогда.

– Тогда все нормально. Мы пришли к полному кон… консоль…консенсусу!

– Мне стихи писать, тебе – слушать и оценивать. Ну, там, ежели пельмешки или еще чего из салатов – тоже не лишнее.

– Да вот.

– Стоп! Там дальше галиматья. Не стоит ее повторять.

– В их понимании – да!

– Есть.

– Обязательно. А сейчас опять – шагом… Медленно, спокойно, тихо, …легко. Вот как эта процессия, – указал он на дорогу.

Они шли вдоль газона с длинной цветочной клумбой. По ярко освещенной розовым светом дороге медленно ехала поливочная машина. Перед ней невысокий, но очень серьезный работник в желтой спецовке тянул шланг. Прямо на ходу, у очередной клумбы, из шланга начинала брызгать вода, вздымая вокруг мелкие брызги с густым цветочным ароматом. Со стороны выглядело так, будто погонщик ведет за хобот огромного механического слона. Почему так поздно? Видимо, им не хватило дня и вечера. А может, их наказали за какую провинность и заставили работать сверхурочно… Как бы там ни было, желтый мужичок со шлангом и поливочная машина делали свое дело серьезно, с чувством собственной значимости и глубоким осознанием производственной необходимости.

– Сережа, – попросила девушка, – прочти что-нибудь для меня, а? Ну, как ты читал для Валентина.

– Да это был Стасик, друг детства! Ну, что мне на ночь глядя одной что ли в собрания ходить? Да и кто меня отпустит?.. Зато, как услышала тебя, для меня весь мир перестал существовать…



Заговорю историями до отупенья,

Зацелую в подъезде до боли в венах.

Я не дам опомниться тебе до ЗАГСа,

И закружит пеленками новый танец



Влюбляясь в раскованных и красивых,

Только ты не бросай нас, …любимый».

Ты будешь в тот миг такой беззащитной,

Я почувствую себя подлым бандитом



Застарелую обиду сжигая изменой.

На шипящий огонь нашей геенны.

И тогда ты от нежности вся истаешь,

…Но сейчас ты этого ничего не знаешь –



– Кто знает, кто знает?.. – загадочно улыбнулся поэт. Может быть, ему вспомнились слова Цветаевой, сказанные Ахматовой: «Разве вы не знали, что в стихах все сбывается?»…

В это время в ночном небе творилось нечто необыкновенное. Казалось, что свет восхода солнца, льющийся с восточной стороны, изгоняет западные сумерки. По небу мощными ураганными завихрениями носились огромные потоки света. Звезды остались только самые крупные. Далеко на горизонте прозрачным шлейфом прошел дождь. Закрученные спиралью перистые облака переливались богатейшей гаммой розовых и сиреневатых оттенков. Невидимые птицы сотрясали душистый воздух вибрациями свистящих переливов. Сергей поднял руку к небу и полушепотом прочел:

Сгоревший летний день погас,

Лишь облаков малиновый пегас



Слеза молитвы боль обид залечит,

Пушистым пледом укрывая плечи.

Лишь звездный ветерок вздохнет,

- как золотом червонным полыхнёт



- и завтрашней зари лучи,

Горит в полнеба - радуга в ночи!..

- Сколько воспоминаний поднимается в душе! - Прошептал поэт. - Какой сладкой болью сжимает сердце. Гм… Прости…

– Ладно, попробую, – сказал он, запустив пятерню в кудри. – Прости, если немного тебя разочарую, в этой истории есть нечто такое… – Сергей замялся, подыскивая слова, – слишком земное… в общем, она с ювелирным оттенком.

– Случилось это, когда я учился в школе. У нас был литературный кружок, который вел настоящий писатель, родитель нашего сверстника. Помнится, мы как-то проходили «Золотую розу» Паустовского. Если помнишь, там есть рассказ о старом мусорщике. Убираясь в ювелирных мастерских, он собрал в мешок мусор, включавший золотую пыль. Он провеял ее и собрал золото. Заказал ювелиру золотую розу, чтобы подарить возлюбленной – дочери своего погибшего командира. Он верил, что эта роза принесет ей настоящую любовь.

– Меня тогда в числе других ребят выдвинули на конкурс художественной самодеятельности. И там, за кулисами я впервые увидел ее! Девочка была так одинока, так трогательна… Худенькая, хрупкая, как стрекоза. Может быть поэтому мне запомнились ее огромные глаза янтарного цвета. И мне вдруг очень захотелось подарить ей золотую розу, ту самую, которая приносит настоящую любовь. В тот вечер я шел за ней, боясь приблизиться. Как трусливый воришка выследил, где она живет, и даже узнал номер квартиры. Затем обошел несколько ювелирных магазинов и, наконец, увидел то, что искал: золотое кольцо с миниатюрной розой, а бутон из полированного янтаря – под цвет ее глаз. Теперь оставалось только добыть денег, и я стал работать. Сначала в школе мы сплачивали полы, и нам немного заплатили. Потом с армянами укладывал асфальтовую дорогу. Но денег все не хватало. Потом разгружал на товарной станции вагоны. В общем, накопил я нужную сумму и купил в ювелирном магазине кольцо с розой. Положил в конверт и бросил в ее почтовый ящик. Всё! Надеюсь, девочка получила подарок…

Третий раз зазвонил сотовый телефон. Наташа снова извинялась, успокаивала и просила «еще пять минуточек». Но на этот раз невидимый собеседник был непреклонен. Девушка вздохнула и грустно улыбнулась:

Сергей остановил желтое такси и чмокнул девушку в щеку. Потом она его чмокнула, неумело ткнувшись носом. «Совсем как взрослые», – вздохнул Сергей, посадил девушку в салон и захлопнул дверцу. Наташа попросила водителя секунду подождать. Она открыла сумочку, что-то разыскала там и надела на палец. Затем протянула к Сергею руку.

В рассеянном розовом свете аргонового фонаря блеснуло на безымянном девичьем пальчике кольцо с золотой розой и янтарем в виде бутона. Машина медленно тронулась, и Сергей долго еще наблюдал как удаляется и тает в сумраке ночи белая тонкая рука, выпростанная из окна.

– Это какое-то чудо, – прошептал он. – Так не бывает. Стрекоза превратилась в прекрасную белую лебедь. Не узнать!..



В защиту абсурда

Летние ночи светлы, а дни быстротечны, как счастливый сон. Толпы отдыхающих направляются к морям и рекам, город заметно пустеет, суета сходит, особенно по выходным. Но именно в эти дни на наших чудаков снисходили мощные волны вдохновения, пригвождая их к мольберту, ноутбуку и блокноту. Как же не брать то, что даром и в дар? Как отказаться от того, что свыше сходит и уносит обратно ввысь? Это ли не расточительство? Это ли не безумие? Примерно так они объясняли девушке ее невольное заточение в студии и многочасовое сидение на жестком кресле. И надо отдать ей должное, юная модель относилась к своей работе уважительно.

Приходила семнадцатилетняя дочь Василия. Маявшийся болями в пояснице художник попросил ее походить по спине:

– Па, да ведь мне уже не пять лет, как раньше, – прыскала дочь, – да и весу под шестьдесят.

– Утром метр семьдесят пять, вечером на два меньше.







– Понимаешь, Вась, я чувствую, что я её не стою.

– Вы же знаете: я идиот.

– Нет, я сегодня особенный идиот: прошлой ночью звезды пахли рыбой! А она!.. Наташа – совершенство…

– Ну, вот…

– Почему? – спросил Сергей с надеждой.

– Нет, – признался поэт. – Слушай, ты меня совсем запутал. Это какой-то абсурд.

– Знаешь, – неожиданно обмякнув, задумчиво протянул Сергей, – а я её за это еще больше любить стану!

– Ладно, – кивнул Сергей.

– Ладно! – громче повторил поэт.

– Хо-ро-шо! Всё будет хо-ро-шо! – заорал влюбленный, прыгая по студии на радость друзьям.

Конечно, об этом разговоре девушка никогда не узнает. Есть все же в интерполовых отношениях и подводные течения. Зато узнала Наташа причину Бориной колкости. Оказывается, тот на своем опыте познакомился с таким явлением, как прелесть, и с тех пор воюет с ней не на жизнь, а на смерть. Как сказал Василий, любимая песня Бориса: «Спи, моя прелесть, усни!» О том, что это такое, девушка узнала из дебатов. Выходило, что это вид сумасшествия, когда человек вдруг начинает всех обличать, поучать, возомнив себя неподсудным, как священная индийская корова.

Случилось так, что мужчины увлеклись работой и перестали замечать девушку, кротко сидевшую, боясь шевельнуться. Увы, даже к близости с красивой девушкой можно привыкнуть…

– Прелесть бывает не от молитвы, а от самочиния, – возразил тот. – Апостол учил молиться постоянно. А мне есть за что благодарить. У меня сейчас такое вдохновение, такие образы!

– А ты не думаешь, что при этом оцениваешь события, и тогда может случиться ошибка? – вопрошал Василий.

– Но именно из сердца исходят все страсти, как учили святые отцы, – возражал Борис. – Это же змеиный питомник!

– Ну, знаешь, – возмутился Борис, – когда Никита Новгородский в киевских пещерах поклонился видению ангельскому, он искренно верил, что это от Бога. Только потом три года в коме был. Значит, дело не только в нашей вере…

– Значит, смиряемся? – подытожил Борис. – Чтобы не дать прелести шанса.

Девушка во время разговора сидела, не шевелясь, все больше округляя глаза. У нее возникло чувство, будто они говорят на неизвестном языке. Вроде бы и слова говорились по большей части знакомые. Но фразы, которые из них складывались, томили ее ускользающим смыслом.

– Да мы того… этого…. как его… лапти… вот чего, – оправдывались те смущенно, как дети пойманные мамой за руку, лезущую в банку с вареньем.

– Какие там секреты такие! – выпучивали они глаза. – Рази можно чего от кого скрыть, ежели в головешке одна пустота кромешная.

Поняв, что они проговорились, ребята стали усиленно шутить. По старшинству начал художник.



– Не знаю, Наташенька, как там у вас, на северах, а у нас тут на знойном юге родного города жара встала как-то особенно сильно. Сколько уж раз, обливаясь потом и «тая от любви и от жары» как Нани Брегвадзе, пия квас со льдом, меняя мокрые рубашонки и майчонки, о, сколько тысяч раз вспоминал твое самоотверженное стоическое терпение в перенесении тягот от сидения на пьедестале, жары и духоты – и укреплялся твоим примером.

В последние времена будто к нам Сочи переехали. Ага, не только им, тропическим, но и нам, северным хладнокровным народам, дано испытать вышеисчисленные тяготы. Однако, что характерно, живы, хоть, конечно, не всегда и не все.

А еще тут вторую ночь подряд гуляет выпускная современная молодежь в соседней школе – так весь район не спит третьи сутки. Головешка моя стала похожа на нью-йоркскую биржу. Там толкается и прыгает неимоверное количество каких-то брокеров-крикунов и делает внутри шурум-бурум. Так и гудит в башке: «хо-ро-шо, всё будет хорошо!..» Меня, к примеру, качает, будто я принял литру мутной теплой бражки из низкосортных ингредиентов. Но... хорошо! Зато когда спадает жара, мне так что-то ладно малюется!

– А со мною вот что происходит, – продолжил долго молчавший Борис. – Самое интересное, думаю писать об одном, а мои шаловливые герои все по-своему переиначивают и ведут себя как хотят. Шпана!.. Я им говорю: ребята, успокойтесь, ведите себя прилично! А то ведь в угол поставлю. А они мне: ты нам не указ, мы подчиняемся законам высшего порядка, а не твоему авторитарному произволу. Ну, ладно, эти… виртуальные… А вчера поцапался со своим реальным редактором Гошей. Этот бывший комсомольский активист постоянно мобилизует массы на борьбу с какими-нито врагами народа. То у него и-эн-эн какие-то страшенные, то паспорта не такие, то скинхеды, то кавказцы, то парад геев, то лесбиянок. Я его месяцами ищу, а он после сокрушения демонстрации гомиков, принялся воевать с неправильным кино. Недавно в Домжуре устроил на круглом столе скандал с побиванием битых-перебитых журналистских морд лица об стол. Я ему: когда моими нетленками займешься? А он: у меня тут вселенная гибнет, ни до тебя... отстань... Я ему: сымей совесть! А он: совести у меня по горло, а время нету! Как жить?.. для кого?.. и зачем? Но... как доложил предыдущий оратор, хо-ро-шо... всё будет хорошо... всё будет хорошо-о-о, я эта зна-а-аю!

Когда девушка с великим трудом сдержалась, чтобы не потерять благообразие лица и не свалиться от хохота с высокого пьедестала, эстафету принял Сергей:

– А я тут намедни продал три стишка в журнал и за полчаса заработал цельную тысячу рублей. И дай, думаю, побалую себя. Чего я всё кого-то, да чего-то... Сел, как порядочный какой буржуин на автобус и проехал аж целую остановку. Вышел к магазину для очень сильно важных персон и, пройдя через металлоискатель, под истошный вой, взошел на буржуинские высоты. А сам в себе думаю: эге, а я сегодня, ребята, ваш, буржуинский: у меня, вона, в кармане штанов целая тысяча хрустит.







– Все, братья, три шестерки повсюду! Нас метят на заклание всех до одного.

– Пока шел к вам, не меньше ста масонских символов разглядел.

– К продуктам со штрих-кодами прикасаться нельзя!

– Здорово придумали. Я тоже так буду.

– Дома есть! Кажется… А у вас, братья, новые паспорта?

– А вы их в микроволновке пропарили? Продвинутые люди говорят, что если не пропарить, то излучения из космоса зомбируют.

– А я только раз… – сокрушенно вздохнул Игорь.

– А почему вас на заседании антиглобалистов не было?

– А!.. Мне тоже надо научиться грим накладывать, а то что-то в последнее время постоянно слежку за собой замечаю.

– Я тоже так думаю, – вздохнул Игорь. – Всюду враги!

– Да я уже и так в ленте с молитвой сплю.

– Да! Конечно! Благодать меньше уходит. А как забуду перед сном надеть, так просыпаюсь вовсе без благодати. Такой… будто голый…

– Что вы, мне туда никак нельзя. Они же все бесноватые! Тут один как пристал на улице: чего, мол, стоишь тут два часа? Сейчас, мол, в тюрьму заберу и бить-мучить буду.

– Так это… людей раззомбировал.

– Смотрю на людей – а они все с мутными глазами идут. А на лбах у всех три шестерки… так и горят красным! Встал я тогда на перекрестке и стал молитву читать: «Они нас зомбируют, а вы не давайтесь!»

– Ой, бдите, братья, и бодрствуйте! – на прощанье воскликнул Игорь. – Всюду враги! Так и сживают со свету! Так и хоронят заживо!

– Серой пахнет. Как в преисподней.

– Нет, сестричка, только крещенской водой, – сказал он и с помощью новой маховой кисти окропил студию водой из бутылочки с крестом. Сразу посвежело.

– Это, Наташа, заходила к нам воплощенная пре-е-елесть! – сказал Борис. – Страшная такая!

– Не хотим, Наташенька, – кивнул Вася, – ох, как не хотим. Ты заметила, у парня напрочь отсутствует чувство юмора? А это первый признак: ты в беде! Иди и лечись!.. Ну, как с такими говорить? Нормальной логики они не воспринимают, Евангелие и святых отцов перевирают и толкуют так, что уши вянут. Когда с ними общаешься, – одна мысль в голове: как бы самому не свихнуться. Вот и выставляешь щит из собственного юродства. А как еще?..

Однако, потехе час! В проеме двери появилась странная фигура в драповом пальто с хозяйственной сумкой в грязной руке. Ветерок, веющий с улицы в недра студии, донес запах, далекий от совершенства… Вид незнакомца подозрительно напоминал субъекта, описанного Борей в его «эссе-с»… Однако, все эти обстоятельства нимало не смущали ни вошедшего, ни троих жильцов. Они встали и вышли к нему, встречая, как важного гостя.

– Димитрий Евгеньевич, давненько вы нас не баловали своим посещением, – произнес Борис и… о, ужас!.. обнял бомжа.

Василий вприпрыжку бросился к бару и откуда-то снизу извлек матовую пузатую бутылку с золотой наклейкой. Из холодильника достал салями и банку с крабовым салатом. Все это с хрустальным бокалом и серебряной вилкой поместил на поднос и торжественно с полупоклоном поднес бомжу. Тот уселся прямо на пол и ждал как должное угощение.

– Да ведь мы чего, – солидно сказал тот, степенно выпивая и закусывая, обходясь при этом без бокала и вилки. – Нам куда велено, туда и шастаем. Ныне с Кавказу. На Новом Афоне в пещерах весновал, а как залетило, так сквозь вас на севера попёхал.

– А мы никаких границ не знаем, – задумчиво протянул тот, солидно сморкаясь в салфетку. – Идешь себе, лапти плетешь помаленьку и все тут. Ну, это… лес видел, море тоже было, горы, помнится… Небо, конечно… А границ… нет, детынька, не видывал. Прости…

– Каких еще паспортов? Сроду не видывал таких. Мы люди темные, нас которые светлые не видят. Мы так ходим… Во мраке грехов своих. – Он обернулся к Сергею: – Ты вот что, Серёнь, прочти что-нито. Токмо не барское, а так, попроще, чтоб для народу.



Моя дорога - как стрела,

Спокойно жизнь моя текла.

Пока мои друзья стремились

У дяди Васи я учился,



По магазину проходил,

Я в сувенирном прикупил.

Один я дяде Васе с помпой

Другой поставил я на полку



Чтоб статуэтку получить,

Готовы разом загубить.

Беги, кричи, толкай, круши!

О, сколько ж время для души



– Ну, тогда вот… Криминально-ностальгическое… Называется «Весна вольная»:

Клофелинщицы Стеллка с Манькою,

Да с Васькой, вором-карманником



Над родными полями-лесами.

В пронзительно светлые дали.

Где березки ноженьки белые

И, сомлевшие и несмелые,



От нектара-вина цветочного

Сдувают пену молочную.

Там в деревне совсем заброшенной,

Мамаша одна-одинешенька



Витька со стоном хрипит,

ОМОН уж в засаде сидит…

– Вот удружил! Это ж как маслом на язву! И как про березки вмастил, прямо как путевый. Напиши на бумажку, буду народу казать!

– А почему вы его по имени-отчеству?

– Уважаемый? А чего же тогда пьет и… пахнет?

– Нет… – прошептала Наташа.

– А почему он вас это… смирял?

– А как он понял, что в науке нет истины? – не унималась девушка. – Должна же быть причина.

– Страшно-то как! – прошептала девушка.

Борис схватил амбарную книгу, открыл и стал торопливо писать. Иногда он отрывался от бумаги, поднимал глаза к бирюзовому потолку и шепотом произносил «опалённый огнем». Снова писал и шептал… Потом встал и вышел из студии.

– Понятно: писатель узнаёт жизнь не понаслышке. А это в наше время чревато…

Зато появление Наташи вызвало у Бориса целую волну ностальгии. Безуспешно прикрывая синяк под заплывшим глазом, он подался в страну воспоминаний.





















Отъезд с наездом

Однако, Валентин пропал. Не заходил и не звонил. Секретарь всем отвечала, что уехал в отпуск. Но он перед отъездом всегда появлялся в студии, заботливо наполнял холодильник, выплачивал сторожевые… А тут пропал с концами. И ни слуху, ни духу…



…Сначала заявился грубоватый лысый парень с мясистым телом и на повышенных тонах хрипло кричал, что если ему не скажут, где скрывается Валентин, он тут все разнесет.

– Как ты думаешь, Вась, какова причина нервозности этого юноши? – спросил Сергей, не обращая внимания на вопли бандита.

– Вы чего там парите, лохи? – хрипел пришелец. – Да я вас на фарш порублю!

– Ты чего меня провоцируешь?!! – вопил бандит, размахивая руками. – Да я вам тут щас разгром устрою!

Бандит залпом выпил коньяк, грузно сел за стойку бара и впрямь успокоился. Василий подсел на соседний стул и заговорил с ним по-отечески мягко.

Вторым искал Валентина молодой участковый Ищенко. За его усталыми плечами легко угадывалась мощная костедробильная государственная машина.

– Наш Валентин – свободный человек в свободной стране. Он тоже имеет право отдохнуть недельку. Вы, господин старший лейтенант, будете вторым в очереди. Первый – вон тот тревожный мужчина из организованной преступной группировки. А вот и следующие, – указал Борис в сторону лестницы, по которой спускались потрепанный пожарный инспектор под ручку с молоденькой врачихой санэпидстанции. Замыкал шествие хмурый офицер налоговой полиции в состоянии сильного недопития. – Надо же, сколько людей кормит их своих рук наш добрый хозяин! Право же, это достойно уважения.

– Если Валентин до конца недели не объявится, придется расходиться по домам.



– Слушайте, братья, что нам с вами Спаситель обещал? Если двое-трое помолятся во имя Мое – все, что просите, дам вам. А давайте и мы помолимся.

– Господи, не оставь нас без куска хлеба, – произнес Сергей. – Ты, обещавший троим молящимся выполнить их просьбу, выполни эту нашу просьбу: дай нам хлеба насущного. Слава Тебе, Боже, за всё: и за обилие, и за недостаток!

Борис с сомнением покачал головой и сел за свой ноутбук. Василий вздохнул: «О, немощи наши земнородные!» – и встал к мольберту. Сергей улыбнулся чему-то своему и тоже сел в кресло. Часа три они работали, пытаясь не обращать внимания на урчание в животах.

…Первым вошел в студию мужчина в спецовке и протянул Васе три тысячи рублей:

– Постой, брат, – проворчал Вася недоуменно, – а ты меня ни с кем не спутал? Мы что, знакомы?



Вторым вошел почтальон и вручил Борису квитанцию на телеграфный перевод на сумму три тысячи рублей. Борис сбегал на почту, получил перевод и принес домой сумку с продуктами и бутылками.







- Борис, - протянул первым руку прозаик, - убежденный пацифист.

– Ваше превосходительство… – промямлил Сергей, отодвигая Бориса плечом и покрываясь розовыми пятнами. Потом прокашлялся и сказал: – Милости просим! Сегодня у нас день получки и чудес. Давайте это слегка отметим.

– Давайте, Иван Андреевич, выпьем за знакомство, – предложил Борис.

– Нет, ваше превосходительство, у нас другая проблема: кушать очень хочется. Мы тут три дня почти ничего не ели, – пожаловался Борис, спешно нарезая бутерброды.

– Обычное дело: деньги пропили, а на еду ничего не осталось.





– Первый портрет на экспорт, поэтому лишь слегка похож на оригинал, пояснил художник. – В Европе, знаете ли, вкус эдакий, сугубо телесный. Ну, а вторая композиция – это Наташенька в трех временных фазах: прошлое - настоящее - будущее. Здесь, как видите, Иван Андреевич, все по-русски: душа на первом и единственном плане.

– Кто бы сомневался, – кивнули остальные.

…И тут вернулся из магазина Кирилл. В руках он держал две бутылки вина. Генерал взмахнул бровями и глубоко вздохнул. Василий решил успокоить отца и с позволения Кирилла рассказал его историю.



Василий: два брата.

На границе Чечни и Ставрополья стояла казацкая станица. Жил там один бравый казак. И вот как-то поехал он на рынок, да там влюбился он в девушку из соседнего чеченского села. Три года упрашивал ее родню отдать девушку замуж – ни в какую! Тогда выкрал он ее и уехал с ней в горы. Казак на руках носил возлюбленную, был с ней ласковым и добрым. Гордая чеченка полюбила казака. Через год родились у них два сына-близнеца.

Чеченские родичи выследили беглецов. Дождались они, когда отец с одним из сыновей уехал в больницу, выкрали женщину с другим сыном и увезли их к себе. Вернулся отец с годовалым сыном на руках и узнал о пропаже любимой жены. Оставил сына матери, а сам поехал искать жену. Оттуда он не вернулся. Видимо, его убили.

Узнав о смерти сына, бабушка испугалась за внука, спешно продала богатый дом и подальше от Чечни переехала в Рязанскую область. Потом колхоз, в котором она работала, разорился. Кирилл подрос и поехал в Москву на заработки. Здесь он открыл свою сапожную мастерскую.

Познакомились мы с Кирюшей в храме. Он как-то сразу расположил к себе простотой и открытостью. Так мы подружились. А однажды шли вместе со службы, а к нему подошел старый чеченец. Обратился к Кириллу на своем языке, тот ответил. Они о чем-то поспорили и старик рассерженный ушел. Мы-то и не думали, что он горец. Да вы посмотрите на него: русоволосый, глаза серо-голубые, говорит без акцента… Крещеный в православной церкви. Тогда он и рассказал нам свою историю. Мы за скорби его еще больше полюбили.

И вот однажды прибегает к нам женщина, что работает на приемке в сапожной мастерской. Испуганная такая! Кричит с порога: «Брат к Кириллу приехал. Бандит на черной машине!» Сходили мы в мастерскую, постучали – не открывают. У подъезда - "БМВ" с тонированными стеклами. И тишина… Что тут сделаешь? Пошли мы в храм, заказали молебен Иверской и помолились, как могли.

Обзвонили еще нескольких прихожан и просили молиться за Кирилла со родичем. Двое суток братья сидели взаперти, не выходили. А на третий день заходит к нам Кирилл, как ни в чем не бывало и говорит: «Брат меня нашел! А я – его. Завтра крестить Рустама будем».

Продал новокрещенный Роман свой черный катафалк, и стали они вместе с Кириллом в его сапожной мастерской работать.

– Неужели с бандой своей не общается? – спросил генерал. – Да неужто оттуда просто так отпускают?



– Ну, почему! И шутим тоже, – улыбнулся Кирилл. – Знаете, я ведь стал жить церковной жизнью здесь, в Москве. В Рязанской области, мы с бабушкой только на Пасху да на Рождество в храм ходили свечку поставить. А здесь я стал причащаться на праздники, поститься… Ну, как это бывает у неофитов, стал считать себя великим христианином. Приехал в деревню и давай учить бабушку уму-разуму. Послушала она меня и сказала: «Плохой ты стал! Злой какой-то». Как же так, думаю, грешить я перестал, в церковь постоянно хожу… Что же не так? Тут меня эти трое и вразумили. Нечего, сказали, из себя апостола строить, живи проще и веселей. Я у них в этой студии душой и отогрелся. Здесь хорошо!









– Ну, да! Продолжаю. Горячо помолился и весь разгоряченный вышел на улицу. И вдруг на меня обрушился сначала шквальный ветер, а потом ливень. Пока добежал до своей квартиры, замерз до посинения. Утром просыпаюсь и понимаю, что потерял голос. Нет, братья и сестры, вы представляете, что такое на взлете апостольского служения взять и лишиться мощного бархатного баритона? Меня вообще-то можно представить немым? Вот… Бегу в поликлинику, записываюсь к терапевту и сажусь в очередь. А очередь огромная! И за час из кабинета вышло только двое. И такие счастливые! Я одной такой сиплю, вращая глазами и потрясая кулаками: что, мол, вы себе позволяете; как, мол, вам не стыдно? Здесь же народ! Очередь! А она мне: вот попадете в кабинет, сами поймете. Долго ли, коротко ли, только вошел в кабинет и я. Сел на стул и сиплю, пытаясь объяснить что потерял голос. И тут врач поднимает на меня глаза, полные искреннего сострадания и говорит… Нет, я не могу!.. Мария, расскажи ты.

– Ну, мы же врачи в первую очередь гуманисты, – сказала женщина, часто моргая некрашеными, но весьма выразительными глазами. – Когда приходит ко мне усталый человек, я вижу, что он себя не бережет, ему некогда, он весь горит на работе. Тогда я выписываю ему витамины и даю больничный: пусть отдохнет и отоспится…

Мария произнесла первые слова, и мужчины почувствовали, как невидимая теплая волна подхватила и повлекла их в далекую сверкающую даль. Мягкий голос обволакивал светлым облаком. По спине – от поясницы к затылку и обратно – сыпали мурашки. Брови поползли вверх, глаза сами собой закрылись, губы растянулись в блаженной улыбке младенца, для которого жизнь – сплошной медовый месяц: «только небо, только ветер, только радость впереди». Они замерли и не шевелились, боясь прервать эту волшебную песню вечной женственности, обнявшей осиротевшее человечество ласковыми материнскими ладонями, теплыми и пахнущими молоком.

Когда голос женщины внезапно умолк, они, не открывая глаз, по-детски залепетали:

– Еще-еще…









Василий, видимо надеясь на очередной сеанс «сиренотерапии» спросил Марию о методах современной борьбы с гриппом – и снова заурчал, как сытый кот на завалинке, слушая обстоятельный мелодичный ответ. Повернул было туда же голову и Сергей, но его резко одернул Борис:

– Представляю себе…

– Ну… ладно, – кивнул Сергей. – Я и сам, признаться, думал об этом.

– Да ладно, чего там, – пожал плечом Сергей. – Бывает…

…Потом затосковал Василий. Он панически боялся встречаться с женой, поэтому попросил Сергея сопровождать его в поездке домой. И без того мягкий и застенчивый Василий, перед входной дверью в собственный дом превратился в сгорбленного старичка, готового получить подзатыльник от суровой старухи. Первое, что услышал Сергей, когда вошел в дом, были слова: «Ты что, своего гомосексуального партнера привел? Совсем голову потерял на старости лет!» Женщина с опухшим лицом и безумными глазами хрипло сыпала проклятья на них, соседей и все человечество. Василий оправдывался, объяснял, что это его друг, он вызвался помочь привезти в студию холсты… В ответ послышались новые обвинения…

Вернулись они в студию подавленные. Василий потащил Сергея к стойке и налил «успокоительного». Сергей сначала только пригубил для приличия: он собирался на свидание с Наташей. Но потом, глядя на горькие слезы предобрейшего Васи расчувствовался, смахнул со скулы непрошеную слезу, да и пустил все на самотек.







– Нет, Вася, Наташенька – это же цветочек аленький. Она как стрекозочка хрупкая… А я? Что такое это «я»? Ни заслуг перед родиной, ни подвигов за мной, ни элементарного, с мизинец, благочестия!.. Ну куда я со свиным-то рылом и без автомата Калашникова?



















Вернулись они с прогулки свежими и полными надежд, мирно разговаривая на радость Василию. И стало хорошо.

…А потом хлопнула входная дверь и с лестницы чуть не кубарем свалился Валентин. Его всегда элегантный светлый костюм вид имел самый потрепанный. Волосы всклокочены, на небритом лице застыла гримаса очередника к зубному врачу. Он упал на колени и возопил:

– Ты где был? Что случилось? – посыпались вопросы.



– Да чего там… Бог простит, а мы прощаем.

– Да ничего, с Божией помощью как-то выстояли, – сказал Василий. – Хоть если честно, без тебя трудно было. Да и сердце болело: где ты, как ты?

Валентин взглянул на Сергея, обнял его за плечо и сказал:

– Что-то сегодня все обо мне так заботятся, даже неудобно.

– Что так сурово?

– Доходчиво.

– Да мне это знакомо. Я же работал в частном бизнесе.



Из-за угла им навстречу вышел седовласый бородач в старомодном костюме. Он взглянул на молодежь, и они почувствовали, как их словно обдало добрым теплом. Они поравнялись, и старичок неожиданно сказал:

– Куда? – недоуменно спросил Сергей.







Войду в него и дом построю в нем.



Взаимодействие небес и земли

В центре огромного шумного мегаполиса жил отшельник.

Однажды давным-давно среди ночи в его квартире раздался звонок. На пороге стоял незнакомец.

– А вы откуда знаете?

– Какой батюшка? – тряс головой Николай спросонья.



– Вот видишь, Николушка, беда-то какая: Господь меня призывает, а кроме Прасковьи никого со мной нет. Слава Богу ты приехал. Видно тебе придется мой крест дальше нести: а больше некому.

Дальше все произошло быстро как в кино: они ездили в монастырь, там Николая постригли в тайные монахи с именем Матфей. Старца Луку исповедал епископ, причастил, соборовал. Благословил идти на суд Божий и попрощался «до встречи в раю». Вернулись обратно. Старец успел сказать своему чаду несколько слов в назидание, благословил, устало прилег на кровать и мирно отошел в вечный покой.

С тех пор отец Матфей стал пустынником в центре города. Его деланием стало выполнение монашеского правила. Трижды в сутки поминал он всех людей, чьи имена были записаны в синодике старца, и «всех православных христиан». С тех пор, как он принял монашеский постриг, его нимало не интересовали ни работа, ни еда, ни одежда. Все как-то «само собой» устроилось. Его навещала кроткая Надежда и старый ворчливый послушник из монастыря. Когда они приносили еду, он трапезничал, когда еды не было – постился.











– Собирайтесь, детки, в путь-дорожку. Исповедайтесь, причаститесь и поезжайте.

– Это вы узнаете. Вам сообщат, – сказал старик, широким крестным знамением благословил и пошел дальше.

«Какие славные детки, – подумал отец Матфей. – Слава Тебе, Господи, за то, что даешь миру таких людей». Пока старик неспешно добрел до дома, ему открылись и будто в кино промелькнули картины из прежней жизни прохожих.



Улыбка дочери

– Папа, эти цветы настоящие?

Они брели по дорожкам ботанического сада. В знойный июльский полдень в зарослях экзотических растений витало густое сладкое благоухание. Далеко внизу сверкало голубое море, а над ним простиралось такое же голубое небо. Они оторвались от экскурсионной группы и гуляли сами по себе: коренастый мужчина с белом чесучовом костюме и маленькая девочка в розовом платьице, с большой панамой на голове.

– Бывает, Наташенька, – загадочно улыбнулся отец.

– Нет слов, звезды и море красивы, но есть нечто получше… – отвел он взгляд. Дочка всегда смотрела прямо в упор и очень внимательно.

Он смущенно кашлянул и с трудом произнес:



















– Нет, что ты, доченька! Никогда.

– Конечно! – кивнул солдат.

































и пахнул холодок.

С утра стаял ледок.

Словно звонкая нота

И не верится что-то



ни в пургу, ни в мороз,

и не падал с берез.

Будто ветры в дубравах

Что в тех шелестных травах



Мечтать в вечера,

Забывая вчера.

Он взял бумагу, карандаш. Под быстрыми штрихами возникла пухлая рука, обнимающая мягкими пальцами тонкие стебли цветов. Вот появились большие задумчивые глаза, округлое лицо, волнистые волосы, улыбчивые губы.

Он загляделся на портрет, залюбовался. Но зуд художника, требующий совершенства, заставил снова взяться за работу.

Из-под руки иронично посмеивалась высокомерная красавица.

Снова задумчиво растер мягкие линии. Закрыл глаза, припомнил ее лицо.

…Она смотрела на него широко распахнутыми влажными глазами, губы что-то шептали в тишину вечера. Ее мягкая теплая ладонь, подрагивая, доверчиво лежала на его плече. От руки ее пахло цветами, по плечу растекалось малиновое тепло.



Глаза - немного шире. Брови - погуще. Зрачки углубить. Здесь - искорку.

Они умоляюще выглянули из серого графитного облака.



Он долго изучал портрет.

Сердце гулко и часто забилось. Ее волнение передалось ему, сковало дыхание. Он с трудом выдохнул:



Надо переписать портрет начисто. Чем передать это твое тепло, этот заревой багрянец? Тут должно быть нечто прозрачное, золотистое, розовое, бежевое, желтоватое. Пастель! Конечно, пастель ? только ее мягкость передаст нежность твоего лица. Я покажу этот портрет тебе, и ты сама увидишь, наконец, как ты хороша!

Он взволнованно потянулся к чистому листу бумаги. Из-под него выскользнул и с шелестом слетел на пол рисунок.







Душно!

Душно!











Безукоризненно-стройная, белокурая, стремительная - она не знала смущения, никогда не колебалась, всегда знала, что ей нужно. В проявлении чувств и желаний была непосредственна, как избалованный ребенок богатых родителей. Смеялась звонко, открыто. Обожала шумное общество, грохочущую музыку, студенческие вечеринки - «там-тара-рамы». На танцах - всегда нарасхват.

Кристиной восхищались, ею любовались. С нее не сводили влюбленных глаз из затемненных уголков комнаты, зала, аудитории.

Белые волосы, белые волосы

Листьями белыми, листьями светлыми,

Белым солнцем, ослепительно белым просвечены.

Смотрите, они же совсем белые.

Белой стрелою

Касание. Белое, чистое, свежее.

И эти белые барашки

И волосы - длинные, летящие,











Внезапно танец неумело оборвался на летящей полуфразе. И вдруг - «пока!» Она исчезла.

Из-за колонны, из тени в углу, отделилась и выросла перед ним огромная фигура одного из поклонников Кристины.

- Еще раз подойдешь - пожалеешь. - Сергей ткнул согнутым указательным пальцем в солнечное сплетение и отошел. Верзила открыл рот, хватая воздух, выпучил глаза от парализующе острой боли.

Снова, как из небытия, появилась Кристина и сама пригласила Сергея на медленный танец.



Немного слов, немного теплой лжи,

Но почему так опьяняюще, скажи?

Но почему, когда твой голос тихий

Я на него всю ночь потом молился,



Где среди трав и солнечных лучей

И заплутались в звездности ночей.

Я верить стал в любовь, а не в наличность,

Все началось как будто бы обычно:





Нинок и Лайна весь вечер щебетали о штанах, ресторанах, толкучках, барах, дядях-меценатах, дискотеках.

Анна Львовна увлекалась одиночными путешествиями в необычные места: Соловецкие острова, Кижи, байкальские дюны, Тянь-Шань. Часами она показывала слайды этих «сваеабдазных мест», взахлеб рассказывала о своих приключениях, порывисто доставая из шкафов сувениры, талисманы, какие-то камешки, коряги.

Валерий Анисимович слыл эстетом. Он утонченно описывал посещение вернисажей, осмотр коллекций своих знакомцев, носил длинные седые волосы, лакированные ногти. Когда уносился он духом в неведомые дали гармонии, Сергей с иронией наблюдал за его взглядом, скользившем от коленок девушки до обтянутых джерси плеч и обратно. На старинном бюро покоились пожелтевшие фолианты, бронзовые часы из трепетного полумрака мерным баритоном оповещали о прошествии очередного получаса. Над тяжелым, темного дерева комодом висели китайские расплывчатые картины, рисунки в карандаше, темные иконы.

Захар свою пропыленную холостяцкую берлогу называл «студией». Он молча раскладывал на полу огромные картоны с печальными зеленоватыми лицами, обнаженными мясис¬тыми женщинами, увядшими цветами. Разливал по алюминиевым кружкам кислое вино, раскуривал резную трубку, набитую махрой. Комната наполнялась сладковато-горьким дымом и многозначительным молчанием. Кристина с уважительным пришепетыванием называла его демоническим художником и была в восторге от этих мертвенных картонок.

Заезжали они к Шурику, щедро медалированному чемпиону. Тот демонстрировал кубки, призы, ленты, квартиру и «тоёту». Урон в общении с ним ввиду абсолютной его невменяемости щедро компенсировал он подарками, напитками и беззлобностью огромного младенца.

Жизнь Сергея мчалась, как гоночный автомобиль по гладкому шоссе. Мелькали интерьеры, лица, гремела музыка, шелестели разговоры, расплывался сигаретный дым, хрустально звенели бокалы, сверкали камни, глаза и зубы. С некоторых пор, заручившись одобрением своих друзей, Кристина называла его женихом.

Зыбкость, зыбкость, зыбкость, зыбкость,

Словно туманная жидкая мылкость



Так и тянутся к мягкому горлу.

Будто хрусталь ломают взоры.

Падают, падают с мягким звоном

Слух ослепило свежительным громом,



Снова суставы вправлены в русла,

Только немного, пусто и грустно.

В зимние каникулы они ездили в Таллин. Сергей произвел «более чем благоприятное» впечатление на родителей Кристины. Здесь импонировали его опрятность, вежливость, умение вести себя за столом, происхождение и благородные цели в жизни.

Последним пунктом его «программы всеобщего обольщения» значилось создание неотразимого имиджа у школьных подруг Кристины. Он заранее готовился к этому.

О, Сергей в тот день был в ударе! Он приготовил необычный золотистый коктейль, показывал фокусы, слайды, острил, пел под гитару свои стихи, писал и тут же раздаривал портреты в карандаше с несколькими точными штрихами, проводил шутливые тесты, танцевал по очереди со всеми, улыбаясь, улыбаясь своей открытой белозубой улыбкой.

Подруги хлопали в мягкие ладошки, кокетливо улыбаясь и перекладывая коленки. Вечер удался.

Когда гостей проводили до стоянки такси и возвращались домой узенькими гулкими улочками, Кристина сказала, что он всех очаровал, и это в очередной раз убедило ее в необходимости принять его предложение. Дело оставалось за немногим - нужно было, чтобы Сергей его сделал. И он произнес фразу, давно заученную из пошлых мелодрам. Она счастливо улыбаясь, объявила, что родители придут только утром…

Рано ты пришла ко мне, синеокая,

слишком теплая, слишком поздняя.

Пролила свои ручьи звонкие.

Перед окнами в хвое заспанной,

Долгожданная, неожиданно.

Чуть подернуто инеем-морозью,

Одаряют меня только холодом.

Моя теплая, необычная,

Что же принесешь ты, синеглазая?

Теплым мартом, прелым и грачиным?

И морозом крепким, как пощечина?

Чем же, весна моя …необычная?

На «новенькую» поначалу внимания он и не обратил. Маринка перевелась к ним из какой-то дикой сибирской глуши. К тому же его не интересовали полные девушки. К тому же увлечение его Кристиной находилось в той пиковой фазе, когда другие девушки остаются где-то за горизонтом.

Но вот однажды довелось им сидеть вместе на консультации. Профессор сошел с кафедры и устроился в первых рядах, показывая свою европейскую демократичность. Атмосфера разрядилась настолько, что некоторые стали переходить с места на место, вслух разговаривать и шелестеть обертками конфет. Марина сидела рядом и сосредоточенно писала каждое слово. Сергей томился.

Он бездумно который раз перечитывал слова, вырезанные ножом на поверхности стола: «Опять весна, опять любовь, опять всерьез!» С трудом оторвал он взгляд от этой «наскальной царапни», заглянул в ее конспект и удивился аккуратности, красивому почерку, словом, серьезности, с какой делались записи. Но это ладно, мало ли чистюль и аккуратисток - обычно это только раздражает. Он стал замечать, что бы она ни делала, у нее получается как-то очень хорошо, легко, естественно.

И сидела девушка не как все, и голову держала по-другому. Не кокетничала вовсе, а совершенно естественно притягивала к себе дикой таежной свежестью, сияющим теплом… Шармом? Нет. Обаянием? Тоже не то. Какая-то глубокая тайна скрывалась во всем ее существе. Под общий шумок он перекинулся с ней парой фраз, так, ничего не значащих… Но в ее ответах, в жестах, в приятном лице с мягкой улыбкой он сумел прочесть нечто, не отпустившее его с той минуты ни на миг в напряженном разгадывании этой открытой и непостижимой тайны.

После консультации напросился он проводить Марину домой. Девушка снова улыбнулась и совершенно просто согласилась. Говорили о пустяках, о погоде и птичках, но вот новое открытие: ее голос… Его вибрации сообщали собеседнику полное доверие, необъяснимую притягательность. Так, примерно, хочется слушать пение жаворонка, или соловья, или детское лепетание. То есть смысл здесь вторичен, главное - в природной естественности, простоте, чистоте.

Когда они проходили мимо церкви, Марина предложила зайти внутрь. И Сергей, как маленький за ручку, не колеблясь вошел следом. Там они покупали свечи, обходили иконы, немного постояли молча, поклонились и вышли. И снова, то, как она красиво повязала платок, вынутый из сумочки, аккуратно крестилась, как ставила свечи, как доверчиво целовала иконы, как плавно с достоинством кланялась, выходя из церкви - все это слой за слоем открывало новые глубины ее личности.

На многолюдной улице его неожиданно двинули плечом, и он очнулся от транса, в котором находился все это время. Со стороны взглянул на происходящее и уже был готов хорошенько тряхнуть ее за плечи и устроить допрос…

Марина повернулась к нему и, осветив сиянием улыбки, полушепотом спросила:

- Да нет, ну что ты!.. - возмутился он. Еще чего, чтобы девчонка его напугала. В конце концов, он русский человек и в церковь зайти, свечку поставить - это он и сам может сделать, подумаешь… - А ты часто сюда заходишь?





Руки простерты в небо.

Постятся и алчут хлеба.

Гложут худые плечи,

Ищут с иконой встречи.

Птицы поют свободу!

И темное время года.

Молитвы у них - настырные,

Горечь в глазах - полынная.

Четки в руках вместо счастья,

Душой вознесшись к архангелам.

В застенках, не видя весны,

Люди-вздохи, люди-сны.

Совсем недавно он считал, что в этом стихотворении ему удалось раскрыть великую правду о противостоянии жизни и смерти. Вся его молодая натура отвергала смерть и требовала, требовала жизни, весны, ликования. Какие там заунывные молитвы, какие «Господи, помилуй», когда жизнь так прекрасна, весна так бурна и рассветна, небо высоко и лазурно.

Как может принять он этот предсмертный монашеский плач, отгораживающий человека от прекрасных проявлений бурной жизни.

Вот это мое, слушайте, слушайте все:

В твоих глазах - бездонность неба,

В твоем приходе - святость хлеба



И что рождается во снах,

Ты одаряешь нас, весна.

Навстречу лету, птицы пенью,

Душистым свежим опьяненьем,





Запах прели, влаги, желтизны,

Прелесть жизни до конца весны.

Стало тихо в рощах и долинах,

Наигравшись золотом в рябинах,



Клином разрезая облака,

С родиной прощаясь свысока.

Только гнал от себя, гнал вином, танцами, романами, безудержным весельем эту осеннюю печаль, в которой, может быть, и рос он, как личность, как человек. Гнал…

И вот сейчас Сергей впервые засомневался в своей правоте насчет монахов, насчет веры... Во-первых, как можно писать о том, чего не знаешь? Он что, хоть раз сумел пообщаться с монахами?

А ведь это было бы, наверное, ох, как интересно.

Что их заставляет порвать с нормальной жизнью и удалиться в мрачные пещеры монастырей. Хотя почему мрачные? Они такие белые! И соборы, церкви - златоглавы и величественны! Разве не приходилось каждому русскому человеку хоть раз искренне любоваться этими духовными памятниками, разве на душе не вскипала гордость за предков, эти красоты построивших? Не магазины, там, бани и дворцы спорта - а вот эти огромные, бело-золотые символы стремления русского человека в небо.

И все же некое мучительное раздвоение так и сидело все время в нем. Он любил Русь древнюю, языческую и православные церкви, соборы с их надмирным парением. Но не желал воспринимать веру, пришедшую от чужого народа. И вот пример тому в его стихотворной летописи:

Сначала Слово было,

Оно, как сокол, плыло

Оно как, гром небесный,

Оно, как крик надтреснутый,

И как от звона будного,

Града вздымались людные

Под синевой небесною,

Трудились люди честно,

Один лишь в черной мантии,

Неведомый для братии,

Ночами звездно-лунными,

Он мудростью заумною,

Калекой жалким хаживал.

Он подаяньем спрашивал

От Слова вдруг негаданно,

Вскурились церкви ладаном,

Так Слово было продано,

Прислугой было отдано

И потянуло гарищем

И осветило зарище

Но Слово мое вечное

Как жизнь быстротечная

Над ним были мыслители,

Блаженные хулители,

…И Слово пробуждается,

с улыбкой разминается,









А самое главное - этот мягкий, прямо-таки обволакивающий голос. От его бархатных интонаций где-то в затылке возникало щекочущее тепло, которое растекалось по позвоночнику, по груди, отдаваясь пульсирующей болью в солнечное сплетение. По спине, шее, рукам бегали колкие мурашки.

Марина снова притягивала его. Он все откладывал минуту расставания. Когда они дошли до ее подъезда, Сергей предложил погулять еще. Она легко согласилась, только просила подождать, пока она сбегает домой переодеться и предупредить папу. «Он так волнуется, когда я сдаю экзамены».

Сергей сидел на залитой солнцем лавочке и пытался собрать мысли в какую-нибудь удобную формулу. Только ничего не получалось. Он ничего не понимал.

Наконец, облезлая скрипучая дверь открылась, и появилась Марина, сияющая, в светлом платье, благоухающая свежестью и… смущенная. Ее глаза прикрывали густые ресницы. Сергей вскочил и, не узнавая себя, окаменел рядом с девушкой. На секунду.

Затем они бродили по зеленым уютным скверам, сидели на лавочках, за столиком кафе. Все это время его не покидало ощущение, будто он что-то пытается вспомнить. Это пульсировало где-то глубоко внутри подсознания, просилось наружу, но никак не могло отыскать дороги. Казалось, что все это уже когда-то было, случалось с ним раньше. Но, нет, не могло этого быть. Он точно знал. И все же…

Мягко светило солнце, настроение стало воздушным и легким. В душе осталось только хорошее. Рядом с ним легко ступала и рассказывала что-то необычная девушка, завораживая его своим бархатным голосом. По груди растекалось тепло, волнами бегали мурашки. Транс, колдовство, волшебство.

Но что это за воспоминания? Он все явственней чувствовал что-то нежное, теплое, что как росток настойчиво пробивалось сквозь пласты памяти.

Но вот они добрели до Консерватории. Здесь в ярком освещении прожекторов толпились люди. Марина прочла вслух афишу и только тихо вздохнула. Сергей ринулся в толпу, обошел всех, порыскал на подступах, на ближних улочках - и, спустя несколько минут, протянул онемевшей Марине два мятых билета.

Давненько он здесь не был. Классическую музыку он не воспринимал. Но волнение Марины передалось и ему. Она теребила сумочку, неотрывно следя за сценой. Но вот раздались аплодисменты, и вышел крепкий парень во фраке. Он решительно сел за пульт органа и с усилием надавил клавиши. Из многочисленных труб полились звуки, сплетаясь в задумчивую мелодию. Усилия, которые прикладывал органист к клавишам, не вполне соответствовали нежности мелодии.

Пожилая тетечка в потертом костюме послевоенных времен громко объявила: «Фуга токката ре-минор Баха». Когда шорох аплодисментов стих, орган запел торжественно и волнующе. После мощного басового аккорда полилась, зажурчала нежно-звонкая песенка ручейка. Ему так показалось. Он повернулся к Марине, чтобы поделиться этим… Но, увидев слезинку, стекающую по ее щеке, резко отвернулся. С удивлением заметил в себе забытое смущение, будто невзначай подсмотрел нечто глубоко интимное, тщательно скрываемое от других. Он ничего не понимал.

Они расстались тогда заполночь и, странно, ни разу не вспомнил он о Кристине. Она просила не беспокоить ее во время сессии. В эти дни ее все нервирует: гости, звонки, уличный шум…

На следующий день они снова встретились. Марина предложила выехать загород, на природу. Ехали они сначала в метро, потом на электричке. В душном сонном вагоне рядом с Мариной сидела загорелая женщина с веселым карапузом на коленях. Марина улыбнулась ему, малыш рассмеялся и протянул игрушку: «на, тетя!» Они понравились друг другу, и уже через минуту мальчик сидел у Марины на руках и рассматривал ее цепочку, часики и что-то постоянно щебетал на своем непонятном языке. Марина порозовела, несколько раз смущенно глянула на улыбающегося Сергея. Но вот мальчуган переполз на колени к Сергею и приступил к изучению медных кнопок, содержимого карманов, совал пухлые ручонки под погоны батника. Когда поезд резко затормозил, малыш доверчиво прижался к Сергею и его шелковистая щека коснулась его губ. Словно глоток прохладного молока в жаркий полдень.

Потом они оказались в тишине среди белых стволов, зеленых листьев, зеленой травы. Только вдвоем. Легко дышалось и думалось. Марина собирала цветы и землянику. Несколько самых крупных ягод она протянула на ладони Сергею. Земляника оказалась теплой и необыкновенно душистой.

Девушка все время чему-то улыбалась. Солнечные блики прыгали по ее лицу, по белому платью, траве рядом с нею. Она рассказывала о том, как они с папой ездили в тайгу, собирали грибы и лечебные травы, ловили рыбу в озере без названия и пекли ее на прутиках над углями. А когда заблудились, пели веселые песни, чтобы не было страшно. Как они прыгали от радости, взявшись за руки, когда, наконец, вышли на знакомую тропинку. Ночевали на хуторе у столетней бабушки Меланьи. Они пили козье молоко и слушали обстоятельный напевный рассказ о муже ее, ссыльном питерце, о жестоких пожарах в тайге прошлым летом, о каких-то непонятных шумных парнях, приезжавших из города в поисках икон, приключений и золота.

Марина иногда прерывалась, садилась на корточки и показывала Сергею то цветок, то паутинку, то розовую сыроежку. Все эти мелочи вызывали у нее детское восторженное удивление, которое передавалось и ему, дивившемуся переменам в самом себе.

Над небом, над лесом, над полем,

Над пенистым лиственным роем



В оврагах застыл ветерок.

Ласкает заснувший цветок.

Лишь тихая песня колышет

Лишь солнце, все выше и выше,



Пьянит синевы густота…

Стекает с ветвей доброта.

Набрели они на махонькое сельцо с деревянной церковкой. В это самое время призывно зазвонили колокола, и они вошли внутрь. Кроме них, здесь стояли только две старушки да старичок.

Отзвонив, вошел в церковь и батюшка, кивнул всем и приступил к службе. То ли потому, что впервые, то ли на волне хорошего настроения - Сергей с великим удовольствием вслушивался в каждое слово, впитывал каждое движение батюшки. А он, такой какой-то домашний, кругленький, улыбчивый, как дитя. Когда служба кончилась, батюшка подошел к ним и предложил остаться на завтрашнюю обедню, исповедаться, да причаститься. Сам спросил:

- Да, батюшка, - ответила вдруг Марина.









Свежо, чуть мечтательно, зыбко.

И утро блистает улыбкой.

Быстрым шагом напрямик по росистой траве дошел Сергей до церкви и, мягко ступая, вошел внутрь.

Здесь сумрак ярко рассекали широкие солнечные лучи, падавшие из верхних окон. Приятно пахло лимонным ладаном, медовым воском свечей. Когда зрение привыкло к перемене освещения, увидел он, как священник держит в руках сияющую чашу и из ложечки подает что-то Марине. Она, со скрещенными на груди руками, отошла от священника, под негромкое пение старушек пригубила чайную чашку и закусила кусочком белого хлебца. Затем подошла к Сергею, улыбнулась и молча встала рядом.

Что-то совершенно необычное появилось в ней. То ли торжественность какая-то, то ли внутреннее волнение прорывалось наружу. Нет, другое. Сергей впервые почувствовал себя чем-то очень несущественным рядом с ней, ставшей вдруг такой значительной. Он скорее ощутил, чем увидел, какую-то огромность, непостижимость, поселившуюся в ней. Наверное, не зря она так долго вчера готовилась.

И снова его всколыхнуло воспоминание. Из сырого тумана, затянувшего зыбкую память, в летящем разрыве проявилась такая же маленькая церковка и люди вокруг и свечи, горящие на большом бронзовом подсвечнике, и священник с бородой. Но картинка улетела, и снова сырой туман скрыл от него нечто давнее и забытое.

Потом они сидели за столом, обедали, потом гуляли по лесу, собирали цветы, шли на электричку. Больше молча. Марина была рядом, также мягко улыбалась, но мысли ее были очень далеко, куда ему доступа нет. Когда они направились к платформе, Сергей, чтобы прервать начинавшее давить молчание, стал рассказывать про свою бабушку. Но вдруг запнулся, замолчал и надолго…

Он вспомнил! Туман рассеялся, ярко высветив из глубины детской памяти многое из забытого, казалось, навсегда.

Это происходило в детстве, когда жила еще его бабушка Оля. Он вспомнил, как она водила его в церковь. Бабушка держала его, маленького, на руках и вот из такой же сияющей чаши священник с бородой подавал ему на ложечке нечто сказочно сладкое. Он до сих пор помнил тот вкус. В такой воскресный день бабушка его особенно любила, непрерывно гладя по голове, целуя и приговаривая: «причастничек мой».

А потом она подолгу читала ему толстую книгу, пахнувшую воском, с желтоватыми страницами. Голос у бабушки был такой мягкий, добрый, обволакивающий… Сережа слушал ее, затаив дыхание, о Боженьке, Который жил на земле, творил чудеса, сделал много добра, а злые люди Его предали и убили. Бабушка уставала, переходила на шепот, замолкала, но Сережа снова и снова просил читать ему про Боженьку. Ему нужно… Обязательно нужно было знать, что Боженька оживет, вернется к своей Маме, к своим ученикам живой и невредимый, а потом поднимется на небеса, чтобы оттуда видеть всех. И оттуда помогать людям. И ему, маленькому, беззащитному мальчику Сереже. И только после этого он спокойно засыпал тихим светлым сном…

…Она смотрела на него широко распахнутыми влажными глазами, губы что-то шептали в тишину вечера. Ее мягкая теплая ладонь, подрагивая, доверчиво лежала на его плече. От руки пахло цветами. От касания ее руки по плечу растекалось малиновое тепло.

- Сережа, где ты? - в голосе умоляющие нотки, растерянность, задумчивая тревога. - Сережа, не молчи! Сережа…









Наконец, его наполнило чем-то невидно светлым, тем самым наитием, которое несет рождение нового. Он взял блокнот, карандаш и стал размашисто покрывать чистый лист летящими строками:

Господи, приди!

Как счастье мимолетно пролети,

Господи, приди.

Песней прозвучи,

И правде ты жестокой научи,



Сквозь лень и равнодушие прорвись,

От зла убереги!

Мыслью прогреми!

Сквозь тернии тупости пробиться помоги,



Тобою с детства, от крещения живу.

К блудным сыновьям причти.

Господи, прости!

Что по унынию и злобе - унеси,



Взрослая дочь

И все бы ничего, если бы ни одна нелепость. Случилось это, когда Наташа училась на втором курсе. Пришла она как-то домой, сняла пальто и закружилась по комнате. Отец оторвался от газеты и недоуменно поглядел на дочь. Она смотрела куда-то в потолок и, блаженно улыбаясь, напевала: «Папа! Папочка! А я влюбилась!»

Отец сжал зубы и схватился за левую грудину: там что-то натянулось и сильно сдавило сердце. Он нашел в себе силы успокоиться и тихо спросил:

– Очень и очень хороший человек, – пропела она, продолжая кружиться.







– Пап, ты просил все тебе рассказывать. Мы с Лёкой сегодня подали заявления в ЗАГС!

– Почему? – упавшим голосом прошептала она, втянув голову и растерянно улыбаясь.

– Этого не может быть…

– Прости, папа!

Разговор их закончился далеко за полночь. И куда только подевалась ее влюбленность?.. Девушка словно отрезвела и новыми глазами посмотрела на это происшествие. Поняла она одно: никакой любви не было. За великое чувство неопытная девушка приняла дежурный флирт искушенного ловеласа и свою девичью мечтательность. Наташа быстро успокоилась, и только едва заметная первая морщинка, как шрам от ранения, легла на ее гладкое личико.

Как отец улаживал дела с Госбезопасностью и чего это ему стоило, Наташа, конечно, не знала. Однако уладил. Ее даже на допрос ни разу не вызвали. И только спустя три года, уже перед самой пенсией, отца представили к генеральскому званию. Конечно, старый солдат и не думал уходить в отставку. Планировал работать до последнего дыхания, чтобы обеспечить дочку если не на всю жизнь, то во всяком случае на десятилетие. Но тут началась перестройка и натуральный разгром силовых структур. Генерала выпроводили на заслуженный отдых, а некогда приличную пенсию инфляция превратила в нищенские крохи.

И снова черный ворон отчаяния закружился над седой генеральской головой. Как-то поздней ночью сидел он в кабинете за огромным столом и тупо смотрел в темноту. Жизнь кончилась, подумал он. Рука сама открыла нижний ящик стола и поставила на зеленое сукно початую бутылку коньяка. Он выпил полный стакан, как компот, не чувствуя вкуса. Там, под черепной сферой, просвистел холодный ураган, вспыхнули зарницы выстрелов невидимых орудий.

Также бездумно рука пошарила в верхнем ящике стола и поднесла к виску вороненый ствол именного «Браунинга». Отслужил своё, прошелестело в голове. Что-то опьяняюще-теплое, как объятья распутницы, липло к сердцу и нагоняло сладострастную тоску.

Хотелось жалеть себя и непрестанно повторять: никому не нужен, дочь взрослая, жена ушла, друзья оставили… Металл приятно студил горячий висок... Надавить пальцем на послушный спусковой крючок, полыхнет огнем и все! Дальше – пустота и желанный покой…

… И вдруг в эту немую тьму ворвалась лучом света Наташа. В мятой ночной рубашке, растрепанная и... смущенная, стояла девушка на коленках, осторожно опуская отцовскую руку с черным пистолетом.

– Прости, доченька, – глубоко вздохнул отец. – Это так… минутная слабость. Не обращай внимания.

– Конечно, Наташа, конечно, – шептал он. Его рука, сжимавшая смертоносный металл, гладила девичьи волосы, пахнувшие чем-то сладким, молочным, детским. Сейчас мысли о провале в желанную темноту казались мерзостью. Трусостью, малодушием… Видимо, с давних времен в его крови, в самых потаенных уголках разума крепко гнездился несомненный запрет на самоубийство. Человек обязан допить до самого дна чашу жизни, сладкую в блаженной юности, горькую в старости.

В ту ночь отец с дочерью до самого рассвета вспоминали младенческий смех в колыбели, прогулки по ботаническому саду, морские закаты, добрую старушку Харину и много-много чего другого, что случилось в их жизни, конечно, не простой, но интересной, боевой, полной радостных событий и замечательных приключений. Старый солдат улыбался, кивал и благодарил судьбу за то, что ему выпало счастье вырастить такую дочь.

А через день его нашел друг, с которым они служили в Германии. Приехал он в гости на бронированном «Мерседесе» в отличном костюме, вальяжно расположился в стареньком кресле в отцовском кабинете и после недолгой преамбулы предложил ему должность своего заместителя в новом военном концерне. Причина этого неожиданного предложения была стара как мир: ненадежное окружение, состоящее из сыночков сильных мира сего, не способных работать, но только воровать и склочничать. В общем, генеральному директору нужен был свой надежный проверенный человек.

Отец согласился. Спустя какое-то время он понял, какой богатой кормушкой был этот концерн. Сюда поступали огромные бюджетные средства, которые, как выразился в шутку один из его сотрудников: «для того и предназначены, чтобы ими пользоваться». Едва ли не с первого дня генералу посыпались предложения по грамотному «отмыванию» бюджетных поступлений с целью присвоения и личного обогащения. Схемы новоявленных воришек были просчитаны почти безупречно. Одно не учли: не все люди воры и не для всех оборона родины – место обогащения.

За генеральскими отказами последовали угрозы. Но тут старый солдат не дрогнул, но привычно выстроил линию обороны. Рассадил на ключевые посты своих людей, снабдил их новейшей техникой и серьезными полномочиями. Те профессионально выявляли утечку информации и денег и без лишнего шума пресекали их. Только однажды дело дошло до столкновения с криминалом, но и здесь старые орлы все просчитали и сделали противной стороне предложение, «от которого невозможно отказаться».

Обнаглевшему авторитету выслали курьером видеозапись испытаний новейшей разработки концерна – сверхмалой ракеты точного наведения. Бандиту предложили продолжить испытания, целями которых назначались места его проживания. Разумеется, все адреса, явки и номера машин – прилагались.

Ракета выпускалась с плеча и настигала цель на малой высоте в любой точке, введенной по компьютеру. Поражение предполагалось точечное, без невинных жертв: махонькая ракетка влетала в форточку и оставляла после разрыва выжженную дотла квартиру с нетронутыми стенами или сгоревший изнутри автомобиль с неповрежденным корпусом. Впрочем, невинные жертвы вряд ли интересовали авторитета – он-то сам при этом превратился бы в пепел...

Понял бандит одно: «красная крыша» для него непробиваема и с ней нужно считаться. С той поры старый генерал стал неприкасаемым. Разумеется, Наташа ничего об этом не знала. Одно она видела: у папы появились большие деньги, загородный дом, солидная машина, похожая на элегантный танк, а у дочери – золотая кредитная карточка.





























– А что, заметно?







– Храм – это ведь корабль. Прообраз Ноева ковчега, на котором Ной с семейством спасался от всемирного потопа. Сделай нам здесь круглое оконце наподобие корабельного иллюминатора. Вот и останется от тебя память.

Взял Сергей в сарае инструменты и по внутренней лестнице поднялся на второй ярус западного придела. Здесь под самой крышей стояла жара от раскаленных на солнце листов железа. Света от лампочки было маловато, работать часто приходилось наощупь. Но в конце концов на фронтоне храма появилось аккуратное круглое оконце.

На прощание отец Виктор еще раз причастил Сергея, они вместе помолились и пообедали. За столом старец сказал, чтобы отныне каждый месяц тот причащался и не забывал отдавать десятину от заработков в любой храм.

Сергей вышел из церковных ворот, в последний раз взглянул на свое окно и быстрым шагом отправился домой. Чуть не впервые в жизни он ощутил, что страх оставил его. Он чувствовал мощную невидимую броню, закрывающую его от зла.

Мимо проезжали милицейские и бандитские машины, он ловил на себе пронзительные взгляды и слышал шепот за спиной – но все это ничуть его не тревожило. Опасность пропала, сгинула, растаяла! Сергей словно вернулся в детство, где все было просто и безоблачно. Он дышал полной грудью и не мог надышаться. Он любовался цветами, деревьями, детьми, небом, рекой и звездами. Он жил!





– Есть два типа людей. Одним говоришь: делай так и так - и они, доверяясь тебе, быстро достигают успеха. Другие каждому слову противоречат: а почему, а где это написано, а чем докажешь? Или еще хлеще: а ты кто такой меня учить? Эти вторые долго плутают, упираются в тупик, уходят из Церкви. Ты, Наташа, по какому пути пойдешь: послушания или противления?

– Хорошо. Очень хорошо.

И на самом деле все у них получалось неплохо. Воцерковляемая слушала серьезно и внимательно. Легко подключалась к чтению покаянного канона. Не без запинок, конечно, но читала вдумчиво, вникая в смысл каждого слова. Если какие слова были непонятны, она не стеснялась спрашивать.

После того, как у нее возникло желание покаяться и побыстрей расстаться с грехами, она аккуратно выписывала в тетрадку свои грехи, прикрывая их ладошкой. В это время Сергей, почти отвернувшись от нее, читал брошюрку «Мытарства блаженной Феодоры». Они вместе мысленно проходили этот страшный путь, чтобы избежать его в реальности.

Рука об руку ходили в храм на службы и там Наташа вслушивалась в каждое слово, будто сухая губка впитывая звуки, наблюдая за действиями священников. На исповеди она сильно волновалась и даже тихонько всплакнула. Впрочем священник говорил с ней мягко, по-отечески бережно. После разрешительной молитвы, она встала с колен, приложилась к Кресту и Евангелию и, отходя от аналоя, взглянула на Сергея. Но тот даже не поднял глаз: он сосредоточенно смотрел под ноги, медленно двигался к аналою, теребя свой листок, как школьник на экзамене. Теперь она понимала: исповедь это не просто так, это как частный страшный суд.

Утром они встретились у входа в храм и вместе вошли внутрь. Сергей снова был молчалив и сосредоточен. Наташа же, по-детски распахнув глаза, жадно наблюдала за течением литургии. «Символ Веры» она пропела лишь изредка подглядывая в маленький молитвослов, зато «Отче наш» - полностью наизусть. Эти совместная молитва удивительно сплотила ее с окружающими людьми. Она чувствовала себя частью какого-то огромного и непобедимого сообщества, которое по всей вселенной участвуют в этой литургии. Причем не только в тысячах храмов, стоящих по всей земле, но и где-то далеко-далеко, где «над небом голубым есть город золотой».

Впервые в жизни прилюдно клала она земные поклоны, не чувствуя смущения. А к желанной сверкающей Чаше пошла вслед за Сергеем, аккуратно, как отличница, сложив руки на груди. С легкой завистью, едва сдерживая слезы, смотрела на лица людей, отходивших от Чаши, на их опущенные глаза, созерцавших внутри себя нечто очень важное и ценное.

Наконец, она вплотную подошла к Чаше, и на ее плечи легли руки диаконов с красным покрывалом. Когда она произнесла свое имя и широко открыла рот, жажда получить Это, чего не обнимает разум, но требует душа, стала почти невыносимой.

Священник, казалось, долго, очень долго, выбирал лжицей из потира частицу… И уж глаза ее заволакивали нежданные слезы… И уж полость рта высохла… И вот она ощутила сначала языком, потом небом, а потом всей носоглоткой сладостное жжение.

Сморгнув слезы, она смотрела под ноги, чтобы невзначай не споткнуться, и осторожно ступая вслед за Сергеем, как великую ценность несла себя к столику, где разливали из чайника «теплоту». То, что в это время растворялось в ней, не поддавалось никаким определениям. В общем, она была… она стала… Да, счастливой!..

Сергей промокнул ее щеки платком и поздравил с причастием. Она смогла только благодарно кивнуть и взглянула на него так, будто радугой брызнуло из сверкающих зрачков. Наташа вдруг почувствовала себя дома. Дочери офицера, которой приходилось часто переезжать из города в город, жить в бараках и казенных квартирах с нумерованной мебелью, редко перепадало это ощущение дома.

Здесь, в этом храме, в котором она была всего-то несколько раз, сейчас, с этим сладостным огоньком в гортани, который растекался по кровеносным сосудам, по всему телу и душе… Она ощутила себя дома, а окружающих людей - родными и любимыми.

Сергей тоже улыбался и, кажется, хоть и скрывал это, но сдержанно любовался ею. А она вспомнила, как превозмогая стыд и самолюбие, шла к нему в студию в первый раз. И только сейчас поняла, что её так влекло к нему и почему она вошла в его жизнь, такую непонятную, но привлекательную.

Даже если сейчас он её прогонит… или, скажем, они выйдут из храма, а их убьют или задавит машина… Все равно её предыдущая жизнь благодаря встрече с этим мужчиной была лишь подготовкой к этому великому событию - Причастию. Именно к этому мгновению, когда сладкий огонь божественной любви разлился по телу и душе. Когда смерть растаяла, а жизнь ликует в каждой твоей клеточке и… всюду. Она робко коснулась руки Сергея и прошептала «спасибо».

Он слегка кивнул, улыбнулся и обратно отвел глаза к кресту, который высоко над головой поднял священник. И они медленно, под звуки благодарственной молитвы пошли к этому кресту.





Когда они сходили с крутых ступеней храма, Сергей с одной стороны, а Наташа с другой - подхватили под руки сухонькую старушку. Она, справившись с легким смятением, выпрямила спину и с достоинством поблагодарила молодежь. Потом они перевели ее через дорогу, потом довели до подъезда старинного трехэтажного особняка.

Пока они пешком поднимались на третий этаж, Наташа вспомнила, как эта старушка, которая назвалась Надеждой Ионовной, всю службу простояла рядом, опираясь на палочку. А после возгласов «Святая святым!», «Благодарим Господа!», «Со страхом и верою приступите!» не смотря на усталость с неожиданной легкостью падала на колени, склоняя голову до земли, и вставала, опираясь на чью-то руку и клюку. В этой старухе удивительно гармонично сочетались достоинство и смирение, сосредоточенность и отзывчивость на каждый литургический возглас.

Комната коммунальной квартиры, куда они вошли, напоминала музей. Мебель и книги были добротными и тяжеловесными, паркетные полы скрипели, а бронзовые рамы с канделябром - покрывала голубоватая патина. В красном углу висели почерневшие иконы и горела серебряная лампада. «Восемьдесят лет горит непрестанно», - сказала хозяйка.

Она подозвала Наташу и попросила заварить чаю, а Сергея - достать из холодильника торт и отрезать три «полновесных» кусочка. Сама же Надежда Ионовна села в резное вольтеровское кресло, над которым в золоченой рамке висел герб старинного дворянского рода с взнузданными лошадьми и скрещенными мечами. Торт, который разрезал Сергей согласно ценнику назывался «Графские развалины». Он сорвал бумажку с провокационным для этого дома названием и сунул в карман.

Наконец, они сели пить чай. Надежда Ионовна рассказывала, как она единственная из своего рода выжила благодаря вере и своей сугубо мирной профессии медсестры. И все хорошо, и за все слава Богу, если бы не две беды: первая - ей некому передать свой родовой титул, а вторая - безответная любовь к одному мужчине, которая мучит ее много лет, почти с детства.

Они листали старинный альбом с потускневшими фотографиями, на которых миловидная девушка с красным крестом на белом платке кротко смотрела из глубины лет огромными глазами, а нецелованные губы улыбались так пронзительно грустно...

Сергей поднимал взгляд от альбома и всматривался в старческие морщины, потухшие подслеповатые глаза с набрякшими веками, сухие руки с пигментными пятнами. За ветхой телесностью он пытался разглядеть ту юную девушку Надю, которой она была много лет назад.

Если в памяти старухи живут и детство, и юность, и зрелость; если в каждую минуту, погрузившись в реку прошлого, она снова способна пережить любой отрезок жизни, значит, живет в этой старухе и та гибкая красавица с блестящими очами, широко распахнутыми на мир. А если так, то ее юность осталась с ней и может вернуться пусть даже после смерти этого ветхого телесного покрывала.

Наташа спросила, есть ли у нее помощники? Есть ли кому ходить в магазин и навещать ее?

– Да ведь это тот самый мужчина, который нас встретил как-то ранним утром и благословил! - воскликнула Наташа.



– Наташенька, ты спрашивала о моих помощниках. Вот они - детки мои дорогие. Хоть по крови и не родные, зато по духу самые что ни на есть близкие. Знаешь как я их называю? Новые дворяне - вот как! Поверьте мне - это новая генерация, как сейчас говорят.

Старые-то дворяне… ни в Бога не веруют, ни Царя не почитают. Насмотрелась я на них в Дворянском собрании. Ну, какие они дворяне, если само понятие это происходит от слова «двор» - то есть окружение царя. Государя-императора Николая-страстотерпца они грязью поливают, а чтобы нового царя вымаливать - это для них как от спеси и поместий отказаться: не по силам. А эти ребятки, - она погладила пальцами фотографии с молодыми красивыми лицами, - они уже сейчас будущему царю служат. Новые дворяне!..

Выйдя от старушки, Сергей вызвался проводить Наташу. Во двор ее дома можно попасть, свернув с центральной улицы в переулок, затем нужно пройти под высокую арку и вступить в тихий глубокий каменный двор-колодец. В центре двора находился весьма уютный скверик с клумбами и скамейками.

Проходя мимо, Сергей заметил юношу лет пятнадцати, который посмотрел на Наташу так… что Сергей почувствовал в сердце невольный укол ревности.

– Может быть, – смутилась девушка, – только он, наверное, понял, что для меня нет никого, кроме тебя.

Проводив причастницу до двери, Сергей вышел из подъезда и снова взглянул на мальчика. Тот сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой, но Сергей чувствовал на себе его пристальное внимание. Одет он был просто и опрятно. В его облике сквозь видимую простоту, проступала отнюдь не детская мудрость.

«Непростой паренек», – отметил он про себя и подсел к нему на скамейку, ожидая вопроса, который застыл глазах мальчика.

- Да.

- Не сомневаюсь.

Ничего. Я представил себя на твоем месте. Наверное, сказал бы то же самое.

- Ладно. Забыто. А ты как думаешь жить?

- Какой?

- Ты сейчас кратко изложил основы христианства.

- Да, православный.

- Дружба? - протянул Сергей руку.

- Увидимся еще. - Сергей встал и зашагал со двора.

Под гулким сводом арки Сергей чуть не столкнулся с неприятным стильно одетым типом, от которого пахнуло дорогим парфюмом и свежим коньячным духом. С мятого красивого лица на него глянули умные злые глаза, но встретив спокойный взгляд Сергея, странный прохожий чуть вздрогнул и прибавил шагу. Еще раз он вздрогнул, проходя мимо сквера, где на скамейке сидел мальчик и провожал его взглядом. «Тоже мне, смотрящий», – проворчал мужчина и скрылся в подъезде.

Мужчина этот, понятное дело, происходил из начальственных сыночков. С детства Евгений не имел отказа ни в чем. Родители обеспечивали его всем самым-самым. Только почему-то всю жизнь он доказывал окружающим, что он не верблюд. Ну, на самом деле, если ты человек, и как уверял товарищ Горький «звучишь гордо», зачем тебе доказывать свою непричастность к вьючным парнокопытным?

Разве, только в случае, если ты чувствуешь себя этим самым… Как бы там ни было, но Женя и дрался, и за девушками ухлестывал, и на дорогих авто гонял – только с одной целью: доказать, что он чего-то стоит. Однажды он и человека убил с этой целью.

Застрелил отцовским пистолетом в лесу на пикнике. А потом, когда сошло с рук, и еще одного, для закрепления успеха… И все для того, чтобы доказать, что он… не верблюд.

Почему же наш Сергей и этот мальчик на скамейке вызвали у Евгения в душе такое смятение? Поэт вообще проскочил мимо и только мельком глянул на него. А мальчик… Ну, что такого в нем? Сидит и от нечего делать глазеет по сторонам…

Только Евгений съеживался в комок, и дрожь пробегала по спине, и на душе поднималась смута, и тягучий страх змеюкой заползал в сердце – когда он ловил на себе такой вот спокойный и всевидящий взгляд.

Евгений знал, что мальчика этого зовут Валера, он из семьи бывших торговых начальников, которые спились и опустились. Мальчуган явно не чета ему, единственному наследнику миллионного состояния, гоняющему по ночным улицам на красном «Феррари» и постоянного посетителя престижных ночных клубов. Но это спокойствие Валеры, этот пронизывающий взгляд... – не давали Евгению покоя. Что-то этот мальчик имел в себе такое… Чего за деньги не купишь.











– Вот чего, детки, наш генерал тут наделал! Мужиков нанял, сам заплатил. Весь дом подняли, цоколь новый положили, каждое бревнышко перебрали, а которые гнилые – все заменили. Да еще теплицу отгрохали – не сгибаясь по ней хожу, как королевна. У меня самые первые огурцы с помидорками в округе. И никто не трогает, не ворует, в дом не залазит. Все хулиганы тутошние сурового генерала боятся. Во как… Живу, ровно как барыня в хоромах!

Провела путешественников внутрь и засадила за длинный крепкий стол, накормила наваристыми щами. После сытного обеда и часового сна, молодые собрались погулять по селу. Харина расписала, кто здесь кто, и предложила зайти к старику Ломову:



– Так вы из Москвы!

– По номеру машины и вашему виду, – весело отозвался тот. – Вот говорят, что столица опережает страну лет на двадцать.

– А вот и нет, – тряхнул парень длинным чубом. – Я только месяц, как оттуда. В гости к тетке ездил. Так сподобился побывать на Афонском подворье. Жил там рядом, на Таганке. И вот что вам скажу: вы, может и не замечаете, а это так. Что у нас тут в церкви? Приходят почти одни старушки, да мы с сестрой. А у вас! Храмы битком! Половина – молодежь моих лет. А на подворье Шестопсалмие все прихожане наизусть поют! А вы говорите!.. Вот оно будущее России! Понимаете?

– Да на кой все это нужно, если в душе нет Бога! – воскликнул парень. – Нет, я был в Москве, в Третьем Риме и видел наше будущее. – Сказал и …внезапно свернул в переулок.

– Хорошее начало пути, – улыбнулся Сергей. – Посмотрим, чем нас удивит старик Ломов. А вон и его дом.

Они подошли к покосившемуся забору, тронули калитку – она упала. Сергей позвал хозяина и вернул калитке вертикальное положение. Из будки вылез тощий лохматый пес, тявкнул для приличия, потом поводил носом и завилял хвостом. Сергей протянул ему заранее приготовленный кусок колбасы, тот взвизгнул от счастья и скрылся в будке хвостом наружу. Наташа еще раз крикнула хозяина.

Они оглянулись. Село, конечно, не процветало. Некоторые дома пустовали. В остальных доживали большей частью старики, да вездесущие дачники из ближайшего городка. Но то, что их сейчас окружало, напоминало двор дотла разорившегося колхоза.

Наконец, из-за избы вышел старик в драной телогрейке. На его веселом лице сияла улыбка блаженного. Он пригласил в дом, и они гуськом вошли внутрь. Здесь все скрипело и качалось. Пол в горнице просел и походил на горку для малышни. В углу стоял телевизор без кинескопа, над ним висели выцветшие фотографии и вырезки из старых газет и календарь 1976-го года. Под самым потолком реяли портреты генсеков от Сталина до Брежнева.

Они сели за стол, на котором была развернута газета с материалами ХХV-го съезда КПСС.

– А как же, – сурово подтвердил старик, – мы тут, хоть и в глубинке, но в курсе главных событий. А вы что, из центра? – спросил он, пробуя на ощупь велюровую куртку Сергея.

– Это нам понятно, – кивнул старик, – разве партия забудет об наших нуждах.

– Что за новинка? – бдительно поинтересовался старик.

– Понимаю, – сказал старик. Заерзал, покряхтел и спросил: – А что, гражданин начальник, машину времени еще не изобрели?

– Неужто!.. – подпрыгнул дед.

– Я верил! – воскликнул старик, перейдя на фальцет. – Всегда верил, что под руководством родной партии самые дерзкие мечты сбываются.

– Так вы оттуда? – спросил старик. – Из счастливого коммунистического будущего?

– И что, всеобщее изобилие построили?

- А это чего такое?

- А это чего такое?

– Да вы, дедушка, покушайте, – заботливо придвинула Наташа икру, балык, гусиный паштет и булочки в вакуумной упаковке. – У вас есть тарелки?

– Тогда вы так, прямо из баночки ложкой. Давайте я вам помогу.

– Ну, наверное, не все, но большинство. Как же без добрых людей?

– Это как же? – спросил дед, взявшись за голову.

– Слава Богу! – сказал старик, затем кашлянул и добавил: – Слава родной партии!

– А как же установка на атеизм?

– Так точно, гражданин начальник! Нам только скажи, куда генеральная линия повернула - и мы все, как один, туда попрем! Как …огурцы, за солнцем!

– Неужто новый построили?

Старик тщательно изучил печатный орган, даже понюхал и сказал:

– А мы о чем! Так что, товарищ Ломов, вам надлежит в ближайшую субботу посетить церковь и исповедаться за всю свою жизнь. А дальше выполнять все, что скажет священник. Ему можно доверять неукоснительно. Он проверенный человек! Вы готовы, товарищ?

– …Господу Богу, – подсказал Сергей, – и родному народу.

– Молодец, товарищ, там наверху, в вас не ошиблись. И не зря нас направили к вам на самом современном аппарате. Ой, не зря!

– Ну разве можно отказать такому верному слуге народа? Пойдемте, товарищ!

Дед чуть не бегом припустил к дому Хариной, распахнул калитку и замер перед сверкающим огромным джипом как вкопанный. Сергей догнал его и, задыхаясь от бега, распахнул перед дедом переднюю дверь:





В пальцах кадильный дым, как струны Псалтири.

Молча оставив скорбь в суетном мире.

Сергей включил систему навигации GPRS и показал на экране монитора карту села и улицу, на которой они находились, дом Хариной и старика. Потом завел двигатель и повез деда прокатиться. Товарищ Ломов изумленно слушал и смотрел на чудеса техники и шептал:

– Больше смеяться не станут. Вера – она всегда уважение к человеку сообщает.

Остановились они перед церковью и вышли. Дверь в храм подалась и Сергей подтолкнул старика:

Из алтаря вышел бледный болезненный священник.

– Вы согласны исповедаться, Федор Иванович? – мягко спросил священник.

Спустя полчаса старик с мокрым от слез лицом вышел из храма и чуть слышно сказал Сергею:

– Бабушка плохому не научит, – сказал Сергей.

– Ну вот и ладно, дедушка. Вот и хорошо. Ты прости меня…

Из храма вышел отец Олег и устало тихим голосом сказал:

- Обязательно, батюшка. Может, вас довезти до дома?

- Благословите!

Сергей обернулся к Ломову:

- Включи еще свою музыку. А? – Попросил старик. - Чтой-то она мне маслицем на душу легла.

В салоне сразу со всех сторон раздались мощные переливы оркестра. Вступил сильный мужской голос и заполнил торжественной радостью пространство:

Я вижу в небе Город Золотой!

Дай руку мне. Пойдем, пойдем со мной































- А что, бабуля, это Лысая Горка? Здесь проживают отец Олег с матушкой?



- Так вы и есть матушка?











- У нас тут что ни день, то приключения. То губернатор на вертолете прилетит. То батюшкины американские почитатели элитного бычка привозят в подарок. То дети с внуками десантируются. А то мужики наши банкет в рабочее время затевают дня на два-три. А ведь батюшка болен. Ему храм восстанавливать нужно. Ему служить, ему картины писать, иконы храмовые реставрировать. На письма ответить некогда, - кивнула на ящик с разноцветными конвертами. - Батюшку в Нью-Йорк, в Париж, в Рио приглашают, студии предлагают. Его картины в тридцати странах мира висят. А сейчас батюшка готовит картины к областной выставке. А что! Пойдемте, наверх, я вам их покажу.

В мастерской матушка с тряпкой в руках доставала холсты на подрамниках, вытирала с них пыль и расставляла перед зрителями. Сергею довелось видеть много разных полотен, но эти несли на себе отпечаток могучего таланта. Некоторые из ранних работ были достаточно известны. Они писались под явным впечатлением от творчества Сальватора Дали. А вот и сам мэтр - на одной из картин! Стоит на облаке, иронически наблюдая за полетом в лазурном небе огромных рыбин, пиратского корвета и штурмовика СУ-25. Внизу картины на эту круговерть задумчиво смотрела молодая красавица в деревенском сарафане с венком из ромашек на непокорной гриве разлетающихся волос.

- Матушка, такое чувство, - протянул Сергей, - будто отец Олег всю жизнь писал только вас. Все женские образы так или иначе на вас похожи.

- Матушка Оленька, какая же вы красивая, - прошептала Наташа.

Сергей с Наташей по очереди приложились к чудотворной иконе и почувствовали тонкий аромат ландыша, исходивший от ее шероховатой холщовой поверхности.

Спустились они в горницу тихие и задумчивые.



Странный

Старушка Харина захватила Наташу в плен. Так она сама объявила. Наташа помогала няне по хозяйству и выслушивала старушку, которая никак не могла наговориться «напоследок». Сергей что-то где-то прибил, выправил и направился в храм.

Только прикрыл за собой калитку, как за спиной раздался душераздирающий звук. Он вернулся и остолбенел. Перед высокими малиновыми кустами стояла Наташа и вопила. На нее снизу вверх удивленно смотрел соседский козел, присев на тощий зад, открыв рот и высунув язык на бок. Но, как она вопила! Сергей со старухой, козел с петухом, куры и жаворонки - застыли в восторге от этого мощного «си» четвертой октавы, растянувшегося на двадцать четыре такта.

Наташу успокоили, напоили водичкой, животные с птичками вернулись к своим делам. А Сергей шагал в сторону церкви и восхищенно повторял: «Но как она вопила! Как вопила!!!»

На скамейке у церкви под роскошной плакучей ивой сидел человек с посохом и глядел вдаль. От него исходили незримые волны покоя, того самого, который от опытной мудрости. Откуда он взялся? Куда идет? Сергей присел рядом и, не зная что сказать, молчал.

- Мне в самом деле хочется тебя расспросить, - признался Сергей.

- Давно?

- Не понимаю.

- Говоришь, незнание - сила? Это звучит парадоксально.

- Скажи, странник, об этом ты размышляешь в пути?

- Что? Что еще? - спросил Сергей.

- Ты откуда-то знаешь мое имя. Может, свое откроешь?

- Мне кажется, тебе, Иосиф, пришлось много пройти. Где ты успел побывать?



там приятным теплом.

- А как он тебе достался?

- Значит, это чудотворный крест? А то ведь есть такие, нерукотворные.

- Ну, расскажи, расскажи, Иосиф, как там в других странах? Есть ли вера?

- Ой, Иосиф, что-то ты загадками говоришь, - протянул Сергей, - мне тебя трудно понять.



















Вспоминаются ночи юности, когда сердце сладко сжималось от предчувствия любви. Звучат оттуда волшебные мелодии, опьяняющие, как густое красное вино, смех возлюбленных, плеск морских волн и стрекот цикад...

А из будущего доносятся прохлада сонно-малодушного восхода и тончайший перезвон кристаллов росы.

Не хочется отпускать эту чарующую ночь, но она капризно выскальзывает из рук и черным шелком струится, улетая прочь. Пора зажигать свечу и высказать всю боль и всю радость прошедшего дня. Чтобы отпустить душу в свободный полет на ангельских крыльях. Туда, где нет ничего плохого и темного, но всё ? бескрайний ликующий свет. Взлетаем!..



НД

- Где вы сейчас? - раздался голос Валентина в телефонной трубке.

- Тогда вы недалеко от «Лазури» и можете познакомиться одним интересным парнем по имени Михаил. - Валентин подробно объяснил как проехать и отключился.

Сергей вспомнил, как и что Валентин рассказывал о Михаиле. Прошлое этого человека породило много легенд. Кем он только не успел побывать после увольнения из армии! Например, «смотрящим» в крупной преступной группировке. Он умел виртуозно «разводить» и «строить» простоватых братков, используя в дебатах тайную информацию о слабостях сторон. А кому из «крутых» хочется выглядеть в глазах других слабаком? Казалось, на него работает армия осведомителей, так много он знал обо всех и каждом. При этом, кто он на самом деле - «реально по жизни» - вряд ли кто знал наверняка.

Михаил выглядел мужественно, стильно, со вкусом одевался, никогда не употреблял криминального сленга, зато часто цитировал классику, поэзию. Никто не видел его испуганным или хотя бы нерешительным. Невозмутимо и с достоинством приходил он один без оружия к полным отморозкам. Те с величайшим трудом сдерживались, чтобы не встать по струнке, заложить руки за спину, или не выпустить в него обойму.

Впрочем, его сумасшедшая храбрость всегда подкреплялась обширной информацией и ссылками на высоких авторитетов. Может быть это или то, как он говорил, заставляло прислушиваться к нему самых отчаянных беспредельщиков.

Однажды на какой-то мутной сходке мясистый авторитет, небрежно привалившись к стене, сказал ему что-то унизительное. Тогда Михаил, как всегда безоружный, выхватил у ближайшего охранника чешский автомат «Скорпион» и очередью нанес на белой стене контур вокруг оратора. Пули пронзили стену в сантиметре от авторитета, не задев его. Тот стал белее стены и сгоряча приказал пристрелить его.

Михаил вернул охраннику автомат, расстегнул пуговицы на рубашке и вплотную подошел к обрезу ствола: «Стреляй, если сможешь» и взглянул в глаза бандиту. Тот не шевельнулся. Тогда Михаил отобрал автомат у охранника и подошел к авторитету: «Теперь ты попробуй».

Ни тогда, ни после в него никто не смог выстрелить, ударить или даже толкнуть. Его спокойная безрассудная храбрость действовала на врагов парализующе. Михаил же объяснял это тем, что ему известен день и час смерти - и это еще не скоро.

Ко всему прочему он считался удачливым бизнесменом. Состояние Михаила оценивалось девятизначной цифрой и было надежно защищено.

Сергей проехал указатель «Пансионат «Лазурь», они въехали в ворота с вензелем «НД» по центру перекладины. С помощью охранника определили машину на стоянку и спросили, как найти Михаила. Охранник вызвал по телефону дюжего молодца в тропической военной форме, который Сергея с Наташей подвел к дому, провел на второй этаж и указал на открытую дверь.

В просторной комнате за компьютером сидел мужчина лет тридцати. Он встал, познакомился и предложил сесть в кресла. Извинился за то, что ему придется поглядывать на компьютер и нажимать клавиши: «Деньги зарабатываю».

Сергей подсел поближе к столу и увидел, как по монитору ноутбука медленно извивалась графическая кривая.

- Конечно, - кивнул Михаил и показал на нисходящую кривую графика: - Видишь, как стабильно сегодня доллар падает? Есть возможность на этом неплохо заработать. Ну ты так, слегка поглядывай, а мы все-таки поговорим. Так вы кто и откуда?

- Звучит, как происхождение вот этого костюма, - он подергал пиджак за лацкан. Только у него в конце «о»… Я сегодня при параде: был на приеме у городского головы. Значит, вместо того, чтобы самому явиться на ковер, Валентин тебя прислал? Ты у него кем?

- Понятно. С людьми в этой должности всегда проблемы. …Видишь, кривая остановила падение? - Михаил кликнул мышкой, и на экране появились несколько мелких графиков. - Сейчас посмотрим, что у нас с интервенцией. Так. Рынок будоражит. Американцы пытаются спасти валюту. Сами активно скупают крупные пакеты долларов. Похоже тоже самое делают и их партнёры. Пока неплохо у них это получается! Надолго ли их хватит? Ладно, сыграем и на этом. Купим вместе с ними по дешевке, а немного позже, когда энтузиазм их поиссякнет, начнём продавать.

В комнату вошел лохматый парень в сильно изорванных джинсах и майке с надписью: «Ну и что?» и навис над интернет-трейдером. Михаил закончил операцию и поднял глаза на вошедшего.

- Не-а, скушно, - пояснил Николай, состроив пресную мину. - Так ты сиротам в детдом полмиллиона нашел? А то директор у меня спрашивает.

- Ну что, мне тогда заказать стройматериалы?

- Ладно. Пошел.

- Давай, - также монотонно произнес Николай.

- Увы, да.

- Точно, - кивнул Николай, - папашка от меня откупился пакетом акций. А Миша предложил их в дело запустить. Он вкалывает, а я трачу. Нет у меня таланта к бизнесу. И желания никакого. Скушно это… - и вышел.

- С кем, с вами?

- Ее случайно не Надеждой Ионовной зовут?

В итоговой строке Сергей увидел цифру и несколько удивился:

- Да. И это не предел. Ладно. Хватит на сегодня. Пойдемте, пройдемся.

Они вышли из пансионата и по крутой дорожке спустились в долину. Михаил наклонился к Сергею и шепнул ему на ухо: «Наташа твоя - это просто сокровище! Вот так, уметь быть незаметной, не навязывать себя - талант». Сергей согласно кивнул и взял жену под руку: «моё!»

Даже с первого взгляда это место располагало к себе. Казалось, тут находилось все, что только может понравиться человеку: морская волна, полирующая мелкую гальку, покатые зеленые горы вокруг, речка в зарослях осоки, симпатичные двухэтажные дома в садах, деревья и кусты, цветы и газоны. Но главное ? тишина. И вот это: никто никуда не спешил.

Когда-то давно этот участок земли купил про запас один человек. Так, на всякий случай, чтобы не спустить ненароком шальные деньги. Потом он стал строить и благоустраивать - так и увлекся. Позже дома пошли на продажу. Но хозяин, будучи человеком своеобразным, продавал дома не каждому, а только тем, кто ему приглянулся. Бывало, что и в убыток отдавал, ходили слухи, кому-то даже и даром. Так здесь нашли тихое пристанище отставные силовики и журналисты, ушедшие на пенсию профессора и начальники, уставшие от войн предприниматели и военные.

Вроде бы разных людей, их объединяло одно: они решительно покончили с прежней жизнью и, как бы это сказать… доживали свой век в тишине. Так что получилось нечто вроде комфортной богадельни или дома престарелых. Отличало это место от дома призрения отсутствие казенщины и какого-нибудь насилия над людьми. Наоборот: всячески поощрялись личные пристрастия и таланты. Приезжали сюда и дети отставников. Некоторые на лето в отпуск, а кто-то и навсегда. Так здесь образовалась некая община, объединившая схожих по духу людей.

Кроме домов постоянных жителей, стояли тут и гостевые дома на разный вкус: от фешенебельных многокомнатных коттеджей со штатной прислугой до простых домиков на две-три койки. Хозяин не страдал от жадности, поэтому работать у него стремились многие местные из окрестных селений и ухаживали за гостями, как за родными.

Здесь, в этом приморском поселке рождалась новая генерация. Никакой фени, грубости, пошлости. Они умны, начитанны. Времена тарантин и дон карлеонов кончились. Настало время умниц. У них не криминальные разборки, здесь война - и они в авангарде. У дурачков истерики, наркотики, алкоголь, жадность, а у них - идеи. Они - внуки коммунистов и дети обнищавших военных и кагэбэшников.

В недавние времена нашу страну безбожно грабили, а народ спаивали и одурманивали. Воры всех мастей делились на две категории: одни сколачивали капитал, чтобы с ним уехать за границу. Вторые находили за границей себя и планировали устроить рай в России. Они обнаглели, они громко заявляли о своих успехах, забывая одно: Россия - это подножие престола Божиего. А Бог не благоволит к ворам и растлителям.

Воры, сами того не желая, выращивали в недрах народа новое поколение, которое отрицало мнимые ценности безбожников. Их главным принципом стали апостольские слова: «Если с нами Бог, то кто против нас!» Трезвые, спокойные, вооруженные великой идеей, они ничего не боялись. Умереть за Христа, за Православную Россию считалось у них большой удачей. Только Спаситель охранял их, и умирать редко кому удавалось.

Говорили они тихо, полушепотом - это заставляло окружающих ловить каждое слово. И слово это несло в себе небывалую значительность.

На нижней террасе весь в розовых кустах стоял новенький храм со сверкающим куполом. Михаил постучал в дверь дома священника. На порог вышел седой старец и улыбнулся молодым.

- Бог благословит. Да ты, Сережа, с молодой женой! А почему без венцов на головах?

- А получилось, что я к вам приехал, - улыбнулся старец. - Теперь здесь служу. Мишенька меня сюда в новый храм пригласил. И с начальством епархиальным сам договорился. Так что на моем прежнем корабле с твоим, Сергей, иллюминатором теперь новый молодой капитан. Так. Обвенчаем вас обязательно.





3. ЖИЗНЬ ПОД ВЕНЦОМ

Мой рассеянный взор

А ведь вроде бы тот,

Не с неба должен явиться.

Идзуми-сикибу, Х век



Пока мы хорошие

Их венчание было пронизано лучами солнца и небесным сиянием. Венцы над головами сверкали, словно золотые. Их поздравляли священник и друзья, небеса и земля. Радуги вспыхивали то рядом, то вдали. В бирюзовом небе кружились белые голуби и чайки, стрекозы и бабочки.

За длинным столом до глубокой ночи не смолкали здравицы и тосты, песни и музыка. Пенистой рекой лилось шампанское и молодое вино. Дети прыгали вокруг новобрачных и тянули к ним ручонки. Казалось, они все успели посидеть на коленях смущенного жениха и очаровательной невесты.

В те дни они жили как в раю. Любовь окутывала их облаком теплым, как парное молоко, и светлым, как восходящее солнце. Им улыбалось сверкающее море, нежила теплая голубая волна, золотило кожу солнце, веселило пение птиц, кутали кашемиром трепетные сумерки, согревало пламя ночного костра, а светлячки кружились вокруг пульсирующим хороводом. Земля робко гладила босые ступни. Душистый воздух услаждал гортани, слегка опьянял и кружил головы. Травы и цветы воспаряли им свои пряные ароматы, а небеса снисходили к ним благословением.

«Это потом придут серые будни… Это позже окружат нас болезни и скорби, - думал Сергей. – Стальным холодом войдут в сердце печаль и одиночество. А сейчас! Сегодня!..»

- Мы будем любить друг друга крепко-крепко! - говорила она Сергею.

- …Пока мы любимые!







- Как прекрасен этот Божий мир!

«…Пока мы еще хорошие…»





- Что бы ни случилось… Даже если ты уйдешь от меня, или я умру… Ты должна знать: я люблю тебя ? и это навсегда. Мне почему-то очень нужно сказать это тебе сейчас. …Пока мы хорошие!..



























- Честно сказать, поначалу-то нам тут повоевать пришлось. Думаете, добрые дела просто так даются? Когда мы сюда пришли, почти все террасы были коноплей и маком засеяны. Двух участковых убили за то, что отказались наркомафии служить. Первые месяцы в обнимку с автоматами спали. Одного нашего бойца застрелили. Мы ведь посевы конопли поливали бензином и выжигали. Потом стали крестным ходом каждый день обходить свои владения. По границам кресты вкопали. Уж не знаю, наши ли молитвы Господь услышал, или тысяч других людей, хоронивших своих детей. Только несколько лет назад нефтяники потребовали у правительства защиты своих капиталовложений. Сразу выгнали оборотней в погонах, подключили ФСБ, появился в наших краях ОМОН. Мы им тоже, конечно, помогали. Зато сейчас можно спокойно детям в глаза смотреть. Они чувствуют свою защищенность, чувствуют, что нужны людям, что они не брошены. Вы, ребята, подумайте, может быть, и вам сюда переселиться? Нам хорошие люди нужны.

Увидев Дмитрия, Михаил остановил машину и сказал ему:

Дмитрий, немного ошеломленный, повел их на берег озерца, посадил в тени на скамейку и начал рассказ:









- Спасибо тебе, Димитрий, - сказал Сергей. - Дай я тебя обниму, брат…

Они смущенно обнялись. Дима пригласил их заходить к нему, потренироваться, поговорить.

- Какой добрый и светлый человек, - сказала Наташа. - Это любовь так преображает. Знаешь, Сережа, мне здесь все больше и больше нравится. Может быть, нам подумать о переезде сюда?











До встречи в раю

В эти края уже пришла ранняя осень. В лесной палитре засияли золотые и багряные тона. Небо просинело, поднялось ввысь. Белые облака летали и там, на высоте, и почти над самой землей.

Полосами сеял мелкий дождь. Утренние туманы быстро таяли под натиском теплого еще солнца. Прохладный воздух очистился ночными морозцами, перетекал густыми прозрачными слоями, разнося по широким далям терпкие запахи и невесомые паутинки.

Путешественники расцеловались со старушкой Хариной, осыпали ее южными дарами. Она перебирала виноград, фрукты, цокала языком.



- Деточки, я чего вспомнила-то! Тут недавно батюшка на своей лошадке заезжал. Так просил вас, как приедете, чтобы к нему в гости сразу! Очень просил!.. Так что вы уж того, поезжайте, милые.





- Матушка! - вскричал он в сенях. - Поднимайся! К нам Сережа с Наташенькой приехали.

Первым зайдя в горницу, отец Олег подбежал к креслу, в котором сидел прежде, и под локоток заботливо приподнял матушку. Она с трудом встала и протянула к молодым руки:



















- Детки, мы же христиане! Нам ли смерти бояться? Ведь там - встреча с Богом Любви, там блаженство, там светлый покой. Не плачьте обо мне, дорогие. Идите ко мне, давайте обнимемся.

Сначала Сергей, потом Наташа бережно обняли ее худенькие плечики. Она каждого погладила по щеке и поцеловала в лоб. Ее глаза сияли. Она улыбнулась:































- Так говоришь, Борис, десять тысяч жертв за десять лет войны? Это по тысяче в год?.. А вот у меня был такой случай. Из нас, новобранцев в 1943-м укомплектовали две дивизии. Это двадцать шесть тысяч человек с новенькой техникой и обмундированием. Стояли мы плотно, в лесу и ждали переброски на фронт. Меня вызывают в штаб, вручают пакет: срочно доставить в штаб фронта. Сел на «Виллис» и помчался. Туда час, ответа ждал полчаса, обратно час. Возвращаюсь в родную дивизию через два с половиной часа ? а попадаю на месиво тел и горы металлолома. Двух дивизий как не бывало! Потом узнал вот что: нас отдали в жертву для отвлечения внимания от войсковой операции по занятию соседнего городка к годовщине «великого октября». Заняли… Отчитались… А уничтожение двадцати шести тысяч человек списали на зверство оккупантов. А ты говоришь, тысяча в год!.. А сколько сегодня в автомобильных авариях погибает, знаешь?

Борис разошелся и стал обвинять генерала в жестокости. Тут, медленно раскачиваясь, поднялся и вышел на сцену Леша. Как на ринг - в боевой стойке.

Утром после битвы, генерал послал Лешу к Борису извиняться. Тот скрипнул зубами, но приказу подчинился. Сунул бутылку водки в карман и побрел. Поначалу-то в домике Бориса, что через дом от генерала, стояла тишина. Старик было успокоился и занялся парниковыми огурцами. Но вдруг раздался крик, и на улицу выскочил Борис, а следом и Леша с табуреткой в мощной руке.

- Это я-то убийца детей! Сы-ы-ывола-а-а-ач! - кричал Леша, сокрушая Борин забор и стеклянный парник.

…С милицией Леша договорился быстро. Он только корочки свои открыл, как молодой сержант взял под козырек и отъехал. А вот с генералом ему пришлось договариваться несколько дольше. С тех пор им запрещено появляться вместе в одной точке вселенной.

Итак, ужин с шашлыком проходил на воздухе в теплой дружественной обстановке. И обязательно наступал миг, когда затихали разговоры, и все поднимали глаза к небу. Там, над зеркалом безмятежного озера, над застывшими полями и уснувшими лесами полыхал багровый закат. Перед этим величественным зрелищем все умалялось и теряло цену. Кроме благодарственной молитвы, почти неслышной, которая произносится даже не шепотом, а мерными ударами сердца.

Часто с наступлением темноты Сергей незаметно выходил из-за стола и поднимался в комнату на мансарде. Там он дописывал книгу, которую стараниями друзей уже поставили в издательский план. Наташа с отцом относились к этим его ночным трудам с уважением. Он сам - просто брал то, что ему давалось свыше. Брал и переносил на бумагу.

По утрам, когда муж досыпал после ночных бдений, Наташа читала написанное. Она отрывалась от листов бумаги, поднимала глаза на спящего и улыбалась. Ее муж, ее Сережа писал что-то очень хорошее и важное. И тогда ей вспоминалась дочь маршала матушка Ольга, ее слова о жене, о женственности и стакане воды. Она поднималась и, ежась от прохлады, выходила наружу, где на утренней росе, на озерной воде, на облаках - сиял радужным светом восход нового дня.

Однажды тесть отозвал Сергея в свою беседку под каштаном и достал из внутреннего кармана наградной пистолет:

- Нет, спасибо, Иван Андреевич…

- С этим видом оружия я распрощался навсегда. Хотите, расскажу вам эту историю?







Вернулся из Америки друг отца – добрый, умный и веселый человек. Наверное, это уникальное сочетание. Чаще добрые – грустны, а умные вовсе не добры… И только дядя Коля соединял эти качества в себе и передал по наследству сыну Вале.

В тот вечер мы долго ехали к ним в гости. На соседнюю улицу – четыре остановки на автобусе. Мое нетерпение росло с каждой минутой, поэтому полчаса дороги показались чудовищным сроком. Дядя Коля осыпал всех подарками, рассказами о далекой стране… Только меня влекло за ту дверь «детской», которая белела за спинами взрослых. Наконец, Валька встал из-за стола и увел меня к себе. Там, в просторной комнате, заваленной книгами, моделями самолетов, танков, коробками с электроникой… там жила тайна. Пронзительная и терпкая, ароматная и хрупкая.

Валька дал померить ковбойские сапоги со шпорами, подарил жвачку, открыл бутылочку «кока-колы». Потом показал свое новое изобретение: глушитель телевизионных сигналов, собранный из неэкранированного двигателя и усилителя. Он пояснил: это для того, чтобы соседи не смотрели плохих фильмов. Наконец, загадочно улыбнулся и, как фокусник из черного цилиндра, достал из ящика стола… черный кольт.

Его изогнутая рифленая рукоятка легла в мою вспотевшую от волнения ладонь. По мышцам предплечья прокатилась волна оружейной тяжести. Я испытал непередаваемый восторг! Конечно, это была игрушка: искусная копия легендарного полицейского «Кольт-Питон» 45-го калибра, того самого, который отбрасывает жертву метра на три так называемой «останавливающей силой». Это чтобы раненый преступник не смог дотянуться до горла стреляющего копа. Но этот игрушечный пистолет заряжался патронами с клеймом «Магнум» и даже стрелял пулями метра на два.

Всю обратную дорогу я смотрел на правую ладонь и вспоминал эту жгучую тяжесть вороненой стали. Откуда у благовоспитанного мальчика из приличной семьи, отличника, пионера, поэта и романтика… Ну, откуда взялась эта воинственная жажда обладать оружием? Позже, когда в армии на стрельбище с первого раза я выполню норму мастера спорта, старлей спросит, не было ли у меня в роду охотников. Были, кивну я: дед и прадед.

После того знакового дня в мою прохладную мирную жизнь ворвался горячий ветер войны. Напрочь потерял я интерес к «детям из приличных семей» со скрипками и нотными папками. Зато частенько стал появляться на руинах и катакомбах, оставшихся с войны в нашем лесопарке. Туда убегали играть в войну самые бедовые мальчишки. Туда приходил и Валька.

Странный парень – этот Валька! Красивый, умный, воспитанный, дружелюбный… Но иногда в нем просыпалась холодная расчетливая жесткость, и тогда лучше от него держаться подальше. Даже почерк его был необычным: он писал чуть закругленными печатными буквами, что раздражало учителей. Его вместе с родителями по этому поводу даже на педсовет вызывали.

…Друзей у него, кажется, не было. Рядом с ним постоянно крутились какие-то мальчики и девочки, но никого не впускал он в свой внутренний мир. Он с товарищами делал уроки, паял приемники-гетеродины, собирал модели самолетов и танков, занимался фотографией с помощью допотопной «Лейки». И ни с кем не делился душевной болью и радостью. Многим казалось, что и души-то у него нет. Девочкам, например, которые вздыхали за его широкой спиной. Много они знали!..

Меня он однажды поразил гениальной фразой, которая запомнилась на всю жизнь. Как-то теплым летним вечером шли мы с ним по набережной, спорили о добре и зле. Он разразился длинным витиеватым монологом. Небрежно упомянул Конфуция, Ницше, Будду. Потом процитировал Библию, Коран…

А в конце как-то по-взрослому обнял меня за плечи и сказал: «Послушай меня и попробуй понять. Мы с тобой знаем, что человек на половину состоит из грязи и постоянно воняет. И это истина! Но есть и другая истина: у каждого человека есть глаза, в которых отражается небо. И мы сами выбираем, как относиться к ближнему: видеть в нем грязь – или небесное отражение в глазах.»

От мальчишек на руинах мне довелось узнать, что Валя на самом деле Вальтер, отец его – Клаус, а фамилия их – Фишер. Ему часто доставалось и за распятого Христа, и за гитлеровское нашествие. Когда в моем присутствии Рыжий набросился с кулаками на Валю-Вальтера, мне пришлось за него заступиться. Так что домой возвращались вместе, с синяками и ссадинами на лицах. В тот день мы поклялись в дружбе навеки.

Там на руинах, довелось второй раз подержать пистолет. На этот раз настоящий наган, хоть и заржавелый. Мы промывали его в керосине, чистили, пытаясь вернуть боеготовность, но даже барабан раскрутить не сумели. Потом об этом узнал отец Рыжего – милиционер. Он заявился к нам в лесной «штаб», открыл тяжелую металлическую дверь, спустился под землю и отобрал пистолет, а нас отодрал за уши и настрого запретил появляться на руинах.





















– Тэщ полковник, хочу добровольцем в Афган!

– Не пущу! Таких дурачков первыми в цинке обратно привозят.

– Вот и защищай ее дома. Здесь сейчас передовая, в тылу… Не пущу! Иди отсюда...

После института я три года отрабатывал мастером на заводе. Думал, «отсижу трехгодичный срок», пойду в оборонную промышленность. Там стремительно развивались новейшие технологии, что делало наше оружие непревзойденным. …Но тут пришла перестройка, и все стало разваливаться. Вернулся домой Валька и позвал меня в кооператив. Там поднакопили «первичный капитал» и выкупили на моем заводе списанный пресс-автомат.

Технически одаренный Валька починил его, и мы открыли свою частную фирму, в которой мне досталась должность директора.











– И этим ты собираешься отбиваться от братков?

– Хочешь, подберем тебе что-нибудь посерьезней?

– Все, что душе угодно.

Он подвел меня к сейфу, открыл и стал доставать из пирамиды пистолеты: «Стечкин», «Гюрза», «ТТ», «ПМ» – эти от двухсот до четырехсот долларов. А вот для пижонов: «Беретта», «Глок», «Кольт», «Хеклер-Кох», «Вальтер» – все 45-го калибра – эти дешевле: по сто-двести. Мы же патриоты!

Я вспомнил своего друга и выбрал «Вальтер-ППК». Олег одобрил выбор:

– А что, можешь и это?

Он достал из папки бланк лицензии с синей печатью, позвонил кому-то, продиктовал мои паспортные данные и вписал номер.











– Ты вообще избавься от оружия. Неужели ты еще не понял, что Господь взял тебя под Свой покров. Где-то я прочел, что у президента Америки сотни тысяч профессиональных охранников, а защищен он только на 10 процентов. А ты на все сто! К тому же наличие оружия создает у тебя ложное ощущение своей защищенности. Ты надеешься на железку, а не на Бога. И в момент опасности будешь не молиться, а лихорадочно доставать пистолет. Иди в лавку, купи четки. Читай по ним Иисусову молитву. Для христианина это и есть самое главное оружие обороны.

Выйдя из храма, я поднялся на мост, в последний раз подержал пистолет, ощутив таинственную вибрацию мышц предплечья. «Прощай, «Вальтер» – прошептал я, – «Прощай навсегда!» – и отшвырнул пистолет прочь от себя. Он последний раз матово блеснул на прощанье и ушел под темную воду.

С тех пор прошло больше десяти лет. Мне приходилось бывать в разных темных местах и довольно опасных ситуациях. Но ни пуля, ни рука, ни что-нибудь еще – не коснулись моего тела. Десять лет – ни одного синяка и ссадины!

Однажды приехал из Германии Вальтер, и я рассказал ему о своей новой системе безопасности. Показал четки. Вспомнил, как незадолго до этого пришлось мне идти ночью сквозь толпу пьяных подростков. Они преследовали меня, угрожали… И не было у меня оружия. И не на что было надеяться, кроме как на Спасителя. Мои пальцы перебирали узелки четок, Иисусова молитва изливалась из сердца непрерывным потоком. Беспрепятственно добрался я до шоссе, остановил такси и уехал живым и здоровым. Валька четки у меня взял, но мне не поверил.

Через пару месяцев звонит из Мюнхена и рассказывает:

– Значит мы как и прежде: спина к спине!

– Прости и ты меня, брат Валентин. Прощай, Вальтер.



Последнее сражение

Генерал умирал и знал об этом. В той жизни, которую он проводил последние годы, не осталось того, что привязывает к земле. Ни удовольствий, ни друзей, ни обязательств. Сосуд его жизни опустел. Испарялись последние капли.

С детства стремился он к красоте, но именно красивые люди его часто предавали, а некрасивые или даже уродливые ему помогали и утешали.

Он знал, что настоящие любовь и красота ждут его там, за чертой, которая неотвратимо приближалась с каждым ударом усталого сердца. Наконец-то рухнут призрачные декорации, скрывающие уродство, слетят отвратительные маски с красивых лиц, всё обнажится до истинной сути и станет на свои места. Ложь земного бытия уступит место реальной правде.

Он доживал последние минуты, как допивают бокал с горьким целебным настоем - до последней капли. Он чувствовал, как остывают ноги, холодеют руки. Все тепло его тела сосредоточилось в голове и сердце, соединив их в один орган. Там продолжалась тонкая пульсация. Там догорали последние тени прошлого. Вспоминались события, дела, встречи. Он командовал во сне, выслушивал упреки и похвалы. Снова переживал боль утрат и радость нечаянных обретений.

Чередой проходили длинными ночами люди. Боль иногда вспыхивала в сердце и сжигала обиду в прах. Одного за другим прощал он друзей и родичей, обидевших его; товарищей, предавших его, врагов, делавших сознательное зло, просто неприятных людей, которые раздражали неизвестно чем.

С той высоты, на которую поднимало его прощение, он обозревал свою жизнь, которую считал до сих пор сумбурной и непутевой. Ему открывалось нечто потрясающее: ни одного случайного события, ни одной ненужной встречи - всё неукоснительно вело его к той последней минуте, когда он всех простил и наполнился покоем.

Страх смерти совершенно растаял, и он ощутил сильную потребность переступить последнюю черту. Там его ожидало нечто светлое и радостное. То, к чему стремился он всю жизнь,- истинная красота, настоящая любовь, живая блаженная радость беспредельного взлета.

Много раз он пытался сделать этот последний шаг, но мощная невидимая рука останавливала. Он понимал, что должен сделать нечто еще. Только вот что? Наташа с Сергеем несколько раз просили его исповедаться попу. Он повторял то, что уже где-то и от кого-то слышал:

- Отдайте грехи, примите прощение, - просил Сергей.















В ту ночь Наташа во сне видела, как отец переодевался. Он стоял за парчовой занавеской, выбрасывал оттуда грязную рваную одежду и принимал из рук друга-священника светлые одеяния.

Она поняла, что отец ушел из этой земной жизни.



По дремучему лесу

Сергей выпил на поминках тестя в загородном ресторане. Там престарелые полковники с генералами, за полчаса свернув поминальную часть вечера, с аппетитом поглощали борщ и окрошку, цыплят на вертеле и салат «оливье» под «Столичную» водку. Пели военные песни, шутили и рассказывали молодым занятные истории боевого прошлого. В сторону осиротевшей дочери в черном смотреть никто не смел.

Потом Сергей выпил на презентации своей книги в ресторане Доме литераторов, где в Дубовом зале бывшей масонской ложи среди геральдики, каминов, балюстрад литературные мужи вкушали телятину «Орлов», перепела «Голицын», суздальские пирожки, запивая водкой «Смирнофф» и квасом с хреном. И со страхом ожидали появления тени императора, обещанного старым завсегдатаем. Наташа сидела с женой издателя, молоденькой девочкой, и терпеливо выслушивала ее рассуждения об успехе, деньгах, славе… И поглядывала на мужа, сияющего, в ореоле этих самых блестящих субстанций.

А потом… потом Сергей пил просто по привычке. На его столе копились пачки отзывов, звонил издатель и требовал ответить хотя бы самым «нужным» читателям, от которых всё зависит. Сергей послушно кивал голосу в трубке, выпивал «для вдохновения» и внимательно прислушивался к внутренним ощущениям. В голове поднимался вихрь из необычных фраз. Он бросался к столу, пытаясь их записать, но вихрь уносило, а внутри оставался мутный туман. И тогда он снова пил, попадая в сладкий омут тоски.

Когда спирт поглощал волю и разум, он забивался в угол, съеживался и сидел там затравленным зверьком, пережигая в душе мрачную пустоту. В огромном мире, бесконечном, переполненном бурной жизнью, он остался один, и даже некому было поиздеваться над ним, ударить или плюнуть в лицо… Это все же хоть какие-то проявления жизни.

Он сидел на дне черной бездонной пропасти без стен и неба над головой, тупо молчал, закрыв глаза. Луч света не достигал туда, рассеиваясь где-то высоко наверху. Холодная влажная кожа стягивала лицо, руки, спину, как погребальная пелена. Он упивался собственным ничтожеством и шептал под нос: «Вот и все, что тебе осталось, брат Серега, ? покаяние с рассвета до заката. Вот твоя диета: грусть на завтрак, слезы на обед и рыдания на ужин».





























На столе в лунном сиянии белели исписанные листы бумаги. Наташа подошла, включила настольную лампу, взяла листочки в руки и стала читать.

«Счастье!.. Да знаем ли мы, какую цену должны заплатить за это! Годы и годы одиночества, томления души, постоянное по капле питье горечи обид и оскорблений; непонимание самых близких людей, черная пустота вокруг и днем и ночью - и всё для того, чтобы сердце твое стало отзывчивым на чужую боль и чужую радость. Тогда случайной улыбке ребенка ты обрадуешься, как жаждущий ? глотку воды. Тогда на самом дне отчаяния вдруг появится в твоей жизни человек, который чувствует и думает, как ты. Он каждое слово твоё примет, как откровение, потому что это и его слово, которое он искал. Тебе лишь удалось чуть раньше услышать и высказать, найти и подарить другому. Просто вы шли разными путями к одной цели и встретились в двух шагах от той самой важной и единственной в жизни цели».

Взяла другой листок, а там:

«Что ты можешь сказать обо мне? Что ты видишь? Посмотри на меня. Ты способен увидеть лишь тонкий молекулярный слой, а всё, что внутри, остается тайной. Ты можешь открыть мою книгу и прочесть мои письма. Там я раскрываюсь, кажется, полностью. Но и это опять же не я, потому что пишу в необычном состоянии, когда меня чем меньше, тем лучше. Так что ты можешь сказать обо мне? Так… что-то навеянное мечтами, отраженное лучами, отозвавшееся эхом. Мы сами с собой живем - и почти ничего о себе не знаем. Так, что мы способны сказать о других? Все наши суждения почти всегда неверны. Человек глубок и обширен, как космос - и вместе с тем прост и мал, как песчинка. Мы похожи и на ангелов и на бесов, вмещаем свет и тьму. Каждый из нас бог и ничтожество. Как же нас определить? Чем охватить и измерить? Только одним словом, в котором и всё и ничего, – человек».

Руки с листочками медленно опустились. Она, кажется, все поняла! Ей показалось, что она всё-всё поняла. Нет, это не беда, это - лечение болезни. Сердце любимого живет, оно страдает.

Наташа метнулась к сумке, достала карточку. На кухне сожгла ее в пепельнице, высыпала пепел в мойку и смыла сильной струей воды. Вытерла руки и прислушалась к себе. …Ей стало хорошо и спокойно.

Да, да, иногда Наташе становилось очень хорошо. Казалось сердце таяло от нежной радости. А иногда приходили боль и грусть, или одиночество, на душе холодало. Она пила терпкое вино печали и вновь обнаруживала в глубине сердца пульсирующий источник жизни. Её каждый раз удивляло: он не иссяк, он по-прежнему переполнен, бьёт ключом, выплескивая в каждую клеточку существа свежую прохладу живой воды – и тогда легкая прозрачная слезинка стекала по прохладной щеке.

…А по ночам ей снова и снова снился загадочный сон.

В белом свадебном платье ступала она по болотистому лугу. Под босыми ногами хлюпала жидкая грязь. Высокая, по самую грудь, крапива обжигала руки, колючий осот цеплялся за белые кружева. Над головой клубились серо-черные тучи. Ее нежные босые ноги облепили пиявки. А впереди, на востоке редели облака и призывно проблескивало яркое солнце. Она спешила туда, рвалась к этому свету несмотря на все колющие, режущие и затягивающие препятствия.

И вот, когда просвет в облаках приближался и готов был обнять все вокруг властными лучами восхода…

…Когда грудь наполнялась сладостным упоением полной свободы…

…Когда все тяготы пройденного пути уходили в прошлое!..

…Она неожиданно просыпалась и с громко стучащим сердцем оглядывала серый потолок и стены комнаты.

Хотелось плакать и жаловаться, петь и благодарить.





Однажды Сергей заявился домой с банкета далеко за полночь.

Наташа вышла в прихожую, припала щекой к дверному косяку и тихо произнесла:

Тот наконец снял ботинки, потряс головой, с трудом понял, что такое ему сказали и… открыл рот. Посидел так, потом откашлялся и, пряча глаза, сказал:

- Да, Сережа. Слышу. Спасибо, - улыбнулась она. Повернулась и ушла спать.

Сергей обхватил голову руками и заплакал:





- Ты меня не узнаёшь? - хрипло спросила нищенка, с трудом подбирая слова.

- Мама, - сказала нищенка. - Наташа, я твоя мама.

Наташа схватилась за живот. Ребеночек толкнул ножкой, забарабанил ручонками. Наташа выдохнула:



- Как вы… как ты меня нашла?

- Его больше нет.

- Да.

- Да, прощу, - тихо произнесла Наташа, сдерживая слезы.

Наташа всхлипнула и с трудом выдохнула:



- Муж не против, - сказала она с облегчением, положив трубку.

- А ничего! Мне вот эта комната, пожалуй, подойдет!



- Наташ, пока я сюда ехал, у меня появился кое-какой план. Мы с тобой в отношении к твоей маме будет придерживаться главного принципа - любви. А любовь это не сюсюканье, а борьба за спасение души человека. В этом деле возможны и необходимое смирение, и воспитание… К тому же мне, как главе семьи, придется и вас с ребеночком защищать. Так что положись на меня и ничему не удивляйся.

Тещу вымыли, подобрали что-то из Наташиной одежды и повезли в магазин. Там купили ей все необходимое, в парикмахерской привели в порядок волосы и, счастливую, привезли домой. Теща затребовала «обмыть» покупки. Сергей твердо заявил, что больше она никогда пить не будет.

Теща встала, поджала губы и закатила истерику. Сергей вывел Наташу из комнаты и протянул теще прежние обноски: «Тогда одевайся в свое рванье и уходи!» Теща переоделась и встала у входной двери, ожидая, что все бросятся уговаривать ее остаться. Сергей молча открыл дверь, выставил клеенчатую китайскую сумку, с которой она пришла, и подтолкнул ее наружу: «Не стесняйся! Иди. Скатертью дорожка!»

Она еще постучала в дверь, покричала, взывая к их совести. Высунулась из своей комнаты Наташа и умоляюще посмотрела на мужа. Он был непреклонен: поцеловав жену, отправил обратно в комнату, сам вышел на лестничную площадку, подхватил грязную рваную сумку, взял тещу за руку и на этот раз вывел из подъезда. Вахтеру сказал, чтобы без его личного разрешения эту женщину сюда не впускать.

На улице стояла сырая ночь с холодным ветром. Теща медленно прошла полдороги до арки и вернулась к Сергею, наблюдавшему за ней.

- Пообещай мне, что ты ляжешь в больницу, вылечишься от алкоголизма и станешь жить по-христиански.





















- Опять у меня этот клад болезней! Он, еще и улыбается. Да на твоей истории болезни, отец святой, докторскую можно защитить, да не одну! - И после троекратного смачного лобызания с пациентом: - Рад. Очень рад, что не помер, как предписывал тебе мой заместитель пять лет тому назад. А, давай, мы его отправим в шок, и ты у нас еще лет десять-двадцать побегаешь, а?

- Это уж, доктор, сколько Господь отпустит, столько и приму на грудь!













- Господи, помилуй раба Твоего батюшку Максима!

- А за скока? - сверкнула она заплывшими глазками.

- Три поллитры с закусью!!! - зашипела соседка.



На погосте они стали обходить кресты. Тамошние блаженненькие завсегдатаи бросались монаху в ноги.

- Она меня по-нашему, по-блаженному, поприветствовала!

- Штаны с меня сняла, - улыбнулся он, держа руку на животе. - Пойду в туалет, приведу себя в порядок: кажется, ремень порвался.

После погоста он потянул Сергея на Канавку Царицы Небесной. Они достали четки и очень медленно прошли с «Богородичной» молитвой, прикладываясь к влажным мраморным крестам.

В Дивеево погода менялась каждый час. Утренние густые туманы сменились солнцем. Потом вдруг нагнало тучи, и воздух наполнился медленно падающими крупными снежинками. Они падали Сергею за ворот, вдыхались ртом и ноздрями, ложились пухом на ресницы, губы, плечи… По спине пронеслась волна озноба. Где-то рядом протяжно каркнула ворона и раздался смех ребенка. На душе стало светло и грустно, как в молодости во время прослушивания блюза. Он произнес шепотом: «Белый блюз» - в груди прозвучали первые аккорды протяжной песни-плача и потекли слова:

На город мой, на город

На лица, за ворот -



На мое безобразие,

Из пучин подсознания.

О тебе, глазах твоих

О, снег! Остуди моё

Убели меня, успокой, снег,



За ворот мой

Остыл я,

Простите…

Меня нет…





- Тебя как зовут, милое дитя?

- Откуда ты?

- Здесь впервые?

- Одна?

- Почему же я тебя дома не видел? Ты где разместилась?

- Тяжело тебе, Ириш?

- Вот возьми постных пирожков. С повидлом. Они еще теплые.







По скверу зелёному, что у пруда,

Пушистых щенков своих детвора.

По городу нашему девушка бродит

И солнце на хрупких плечиках носит



Не возмущая покоя эфир?

В сказочный свой, таинственный мир?

О, сколько же надо слёзок пролить

Чтобы так щедро улыбки дарить



С детства мамой балованной,

В мире, железом скованном.

…По городу нашему ходит весна?

«Как твоё имя, дитя?» - «Тишина» -























- Спаси тебя Господи, Серега! Ты будто знаешь, когда у нас закрома пустеют. Вот сижу на завалинке и думаю: что завтра кушать? И тут ты нарисовался.

- Издал? Получилось? Ах, ты молодец! Как я рад за тебя! Прочту и обязательно отзыв напишу.

Они постояли, поговорили… Сергей глянул на часы: пора обратно. Костя опустил глаза и сказал:













Там, под высоким небом, где так много моря

Я жил среди тех людей, кто забыл про горе.

Мои ботинки висели над пропастью бездны,

Ветры мне пели зовущие сладкие песни,



Он пронизывал каждый атом вселенной,

Он шуршал приливами звездной пены.

Видел я красоты сиянье под слоем уродства

И пьянел от свободы любви господства,



На равнину, где никто не видит моря,

И надежду тем людям, кто познал горе.

Рано утром в метро «Комсомольская», попеременно зевая с недосыпа, они прощались. И только в последний момент отец Максим сказал:

- Чего? - Едва сумел произнести Сергей.

- Помолюсь, - кивнул тот. - Ангела вам в путь-дорожку.



- У меня все хорошо! Отказом своих кузин очень обрадовал. Они меня теперь в благодарность по Европе катают. На душе после снятия денежного ярма такая легкость! Как раньше, когда только постриг принял. Теперь меня игумен точно прогонит. Он так надеялся на эти деньги!

- И ты туда же… Монастырю не деньги, а молитва нужна. А монаху судиться из-за денег - это смерть. А без судов и адвокатов никак нельзя: претендентов на наследство куча-мала. Да, всё уж! «Нищ и убог аз есмь». - Посопел, покашлял, вздохнул и вдруг воскликнул: - Слушай, Сереж, тут в Париже что-то страшное творится: в кинотеатрах показывают фильм Мэла Гибсона «Страсти Христовы». Очереди километровые! Конная полиция! Машины реанимации! Представляешь? Ты купи фильм, если сможешь, посмотри. Потом расскажешь.

Сергей обошел четыре видео-салона. Там отвечали: еще не завезли, но ждем. В пятом салоне на вопрос, если у них такой фильм, юноша спросил:

- Если есть, давай на Ди-Ви-Ди.











Великим Вторником неясно прозвучало грозное предупреждение, но на время волна улеглась.

В день памяти предательства Иуды, в Великую Среду, на фирме Сергея произошло несчастье. Поставщики скрылись вместе с полученными десятью миллионами. Валентин работал в Европе, полностью передав бразды правления Сергею. Кредиторы, заплатившие деньги за ожидаемый товар, спрашивали, где он? В офисе царила паника. Денег взять негде и не под что: все активы зависли в оборотных и в долгах. Сергей почувствовал то же, что десять лет назад во время бегов: страх и беззащитность.



- Судя по всему, это искушение ко спасению. От тебя, Сергей, в первую очередь требуется усиленная молитва. А после молитвы просто принимай ту помощь, что даст Господь.

Молитва на самом деле стала усиленной. По сути, она и стала первой помощью свыше.

Вторым руку протянул Леша, который приехал с горячей точки и отдыхал на даче. Выслушав Сергея, он подумал и сказал:

- Это крупный холдинг, который занимается всем на свете. Но наша фирма поставляла материалы на строительство центра развлечений.









Ты подарил мне любовь и радость восхода.

Я взмахнул крыльями для вертикального взлета.

Я хотел бы гореть факелом до самого неба,

Я хотел бы греметь колоколом тем, кто немо



Чтоб узнал я цену свою – с полушку.

А вместо набата – вой и слезы в подушку.

Но не буду роптать – да будет Твоя воля.

Дай мне лишь доползти до края моего поля,







- Не волнуйся, если Господь дал такое испытание, то Он Сам его и разрешит. Вот увидишь.

- Страх… А ты, Сережа, не думаешь, что у этого слова то же корень, что и у слова «страсти»? Наверное, это вид огня, через который нужно пройти, чтобы очиститься. Помнишь, ты мне сам говорил о стыде на исповеди? Ну, что это огонь очищающий…









В блокнот Сергея легли следующие строки:

Ветер Голгофы горяч от крови,

Сердце грохочет взрывами боли



В час, разлитый на вечные веки,

Распяли Бога и Человека.

Здесь со мною стоят мои предки.

Из прободённой грудной клетки,



Океан скорби в сердце приняв,

Помиловать нас: тебя и меня.

Ветер Голгофы приносит звуки

Мы с Христом разделяем муки























Поклон жене, рожать сейчас - это подвиг. Помоги ей Господь.

























Так случается иногда… На пике напряжения мощная, невидимая сила вдруг останавливает время, сходит на тебя облаком абсолютной тишины. Ты принимаешь это всем сердцем, принимаешь с благодарностью. Тихий ветерок подхватывает тебя, пронизывает добрым теплом и несет в безбрежный океан, куда впадают великие реки: свет, истина и любовь.

Ко мне вошла дочь. И я сделал первое открытие дня. Моя Киска повзрослела и превратилась в красивую, уверенную в себе девушку.

– Конечно. – Потянулся к модему и нажал кнопку. Загорелся синий огонек. Совсем недавно я носил свою маленькую дочку на плечах, надевал платьица и кормил мороженым перед детским сеансом кино. И в благодарность получал вот этот волшебный взгляд – прямой, задумчивый, полный ожидания радости, предвкушения маленького детского чуда. – Кисуль, ты довольна своей жизнью?

– Вроде, здоров, – улыбнулся я в ответ. – Вот только смотрю на взрослую дочь и думаю, а что бы еще сделать для неё?

– На, возьми, – протянул деньги. – Только мне кажется это так, мелочь. Вот если бы…



– Кушать хочешь?

– Ага. – Она указала совком на длинный ствол кактуса. – Как ты думаешь, не обрезать ли мне ему верхушку?

– Я тоже так думаю. А чего это ты про счастье вспомнил?

– Именно так я всем и говорю.

– Пожалуйста. Приходите еще. Слушай, а ты не заболел? Ты ночью вставал несколько раз.

– Пойду, пройдусь.

– Наташ, а ты помнишь, как в белом платье в свадебном путешествии по набережной со мной гуляла?

– И не надо. Ты теперь не юная девушка, а мужняя жена и мать взрослой дочери. В тебе должна быть стать державная. Так что нечего вздыхать над старыми платьями.

– Я на другую тему… Ладно, пойду.

Лифт с мокрым полом и разрисованными стенами с лязгом остановился. Вошел старик с коляской. Малыш поднял ко мне пухлое личико и улыбнулся четырьмя зубками. Потом рассмотрел граффити на потолке и стенах, поболтал ножками, подвигал ручками… А мы с дедом смотрели на мальчика и улыбались каждый своему.

Во дворе в песочнице кричали подростки. Они часто собирались в этой песочнице и всегда кричали. Возраст такой, шумный. Только сегодня они делали это осмысленно. Низко над землей кружился белый голубь. А в вышине парил коршун, готовясь к нападению. Подростки пытались его прогнать. Наконец, белый голубь вернулся в старую дощатую голубятню, а коршун вяло удалился в сторону парка.

Из-за угла соседнего дома на меня выскочил и чуть не сбил с ног Андрей. От него пахло свежим пивом. Он замер, опустил глаза, потом поднял – и так несколько раз. Наконец, внутренняя борьба завершилась. Он решительно посмотрел в мою переносицу, выдохнул и сказал:

Не глядя сунул я деньги в карман.

– Прости за задержку.

– Ну ты заходи, а? Ленка тоже рада будет. Зайдешь?

– Да?.. А-га… А ты, случайно не заболел?

– А-а-а! Это бывает. Только ты вроде вчера не пил?

– А-а-а! Ну ты, сосед, не грусти…























– Гарика и Вано нет в живых, – сказал он спокойным трезвым голосом. – Ты же знаешь. А с остальными я уже договорился и снял вопрос. То есть попросту купил их. Остался ты один. Ты не понял, братуха, я вернулся! Навсегда!

По воде в солнечных бликах плавали катамараны. Дети с набережной кормили уток. Золотистый ветерок реял над водой и залетал к нам на веранду. Я подставил лицо солнечным лучам. Казалось, я знал, что будет дальше. Совсем не хотелось ничему сопротивляться.

Пусть это случится…

Я посмотрел на стоянку машин перед рестораном. Среди черно-синих джипов и спортивных машин выделялся белый «Крайслер» с бампером, как у «Бентли». Сейчас к нему подойдет мужчина с бицепсами и достанет оттуда белый чемодан. Так и вышло. Мне даже было известно, что там внутри и сколько. Оставалось уточнить в какой валюте. Белый чемодан лёг на мои колени. Я открыл его. Миллион евро.

– Не затребую, – сказал я и подставил лицо солнцу. Там, где появляются большие деньги, человеческая жизнь не стоит ничего. С той секунды, как я коснулся белого чемодана, и моя жизнь обесценилась. – Чем думаешь заняться?

– Знаю. Ты звонил мне и часа два рассказывал. Правда, подшофе.

Дочь его Танечку я помню хрупкой тихоней в зеленом трикотажном купальнике на даче Григория. Папа с год назад позвонил из Америки и сказал, что дочь выросла и стала ходить на вечеринки. Однажды она явилась около полуночи, за что получила от строгого отца классическим ремнем по традиционно мягкому месту. Танюшка обиделась и, согласно американской традиции, заявила в полицию о сексуальном домогательстве отца.

Суд разбирался больше года. Все это время дочь жила в чужой семье, ходила там по струнке и питалась едва ли не одними бобами, которые не выносила. Суд признал отца невиновным. Григорий из семьи ушел, оставив им денег из расчета тысячу долларов в месяц до наступления совершеннолетия дочери. Этой суммы жене и дочери хватало лишь на оплату скромной квартиры. Пришлось им устраиваться на работу и впервые в жизни зарабатывать самим.

– Представляешь, здесь можно смотреть на всю женщину, а не только выше уровня подбородка. И вместо американского обвинения в сексуальном домогательстве ты получишь благодарную улыбку! Вы тут даже не представляете, как прекрасны русские женщины. Вы их не цените. Хамы неблагодарные.

Девушка за столиком впервые подняла глаза с влажной поволокой и посмотрела на Григория с восхищением.















– Я с шестнадцати лет живу без отца. Как уехал из отчего дома и поступил в институт.

– Да, мог, конечно. Но я этого не делал. Мы не были настолько близки. А что бы ты попросил у отца?









– Возьми это. Вернись домой. Купишь себе квартиру и… учись в своем «универе».

– Сейчас тебя проводит вот это мужчина. Скорей всего мы больше не увидимся. Прощай.

Григорий согласился отпустить охранника на полчаса. Я попросил его еще забросить белый кейс ко мне домой и написал на салфетке адрес. Позвонил жене и предупредил о визите. Они ушли – онемевший сын и невозмутимый хозяин бицепсов. Григорий спросил:

– Ты же сам сказал: гордая.

Мое лицо ласкало заходящее солнышко. Григорий с девушкой ворковали о чем-то. А меня по-прежнему несли в золотистую даль пронизывающие струи блаженства.

…И неважно, что в густых ветвях плакучей ивы секунду назад мелькнуло перекошенное от злобы лицо сына Гарика…





– Ты кого-то видел? – спросил Григорий.

– А как же ты?



На душе стоял дивный покой.

Едва слышно хлопнул выстрел. Мою голову навылет пробила пуля. Кто-то громко вскрикнул, и наступила полная тишина.

Мое тело медленно падало со стула на дощатый пол.

…Не от инфаркта или ожирения – а от пули! Красивая смерть для мужчины. Раньше я думал, как это можно на войне умереть «за други своя», не проливая чьей–то крови? Теперь узнал. Заходящее солнце последний раз ослепило меня прощальным лучом, и всё вокруг утонуло в зареве моего последнего заката.

В этом золотом океане увидел я мамины руки в малиновом варенье.

Полет белых чаек над морской волной.

Еще букет белых лилий, который поднес учительнице в первом классе.

Марину в роддоме с нашим сыном у груди.

Наташу в белом платье на приморской набережной. Такую счастливую!..

Киску в детсадике и вишенку на её шкафчике для одежды. И глаза ее круглые, пытливые, широко распахнутые на мир, такой красивый, загадочный и чудесный.

Своих ушедших друзей, с которыми начинал бизнес: Олега, Володю, Сашу, Алексея, Сергея, Валеру, Костю, Бориса. Они протягивали мне руки оттуда, сверху, где сияет свет…

А еще первое свое причастие двадцать лет назад и последнее – в прошлое воскресенье на Успение.

И еще Григория в белой машине без пиджака, с молчаливой девушкой.

И дочку его Танюшку с венчальной короной в огромном белом соборе и моего сына рядом.

И даже своих внуков, щекастых и беззубых…

В этот последний земной миг я понял, что мне довелось прожить в общем–то счастливую и интересную жизнь. И ничего, кроме благодарной любви, я не чувствовал.



Свет немеркнущий

Утром в Великую Субботу Сергей проснулся с блаженной улыбкой. Сквозь легкие занавески в комнату пробивались лучи яркого весеннего солнца. Вдруг он вздрогнул, открыл глаза и оглянулся.

- Боже! Какой же я урод! Уже и помереть не могу по-человечески. Размечтался!.. Да тебе, Серега, до мучеников, как пешком до луны.

Под боком зашевелилась Наташа. Он посмотрел на ее заспанное, чуть опухшее лицо, похожее на детское. Она тоже улыбалась, приходя в себя. Сергей вспомнил слова Богородицы: «Не обижай Мою Наташу. Не делай Мне больно». Как же она без меня? Я ведь нужен ей, нашему ребенку…

- Доброе утро, Наташенька. Мы будем жить. Будем любить. Все еще только начинается.

Попив чаю, они с Наташей пошли в церковь освящать куличи с крашенками. Заняли очередь к столам, выставленным снаружи, а сами сквозь шумную толпу прошли в храм приложиться к плащанице. Потом Сергей поставил Наташу к столу, она разложила пасхальные дары и стала ожидать священника с ведром святой воды и кропилом.

В это время у Сергея под курткой зазвонил сотовый телефон. Он отругал себя за то, что забыл его отключить, но ответил:

- Серега, с Великой тебя Субботой, брат! Это Михаил.

- Мне уже известно о твоей беде. Я тебе сейчас пошлю эс-эм-эску с номером телефона. Этот человек тебе поможет. Он ветеран спецназа. Уж не знаю, найдет ли пропавшие деньги, но от наездов кредиторов защитит в лучшем виде.

- Знаю. Поэтому и позвонил. Старец Виктор, наверное, взял на себя ваш грех. Сильно болеет. Но говорит, что ему это в радость. Все, отбой. Действуй!

Не успел он положить телефон в карман, как сильная струя святой воды сорвалась с кропила и обдала его с ног до головы. Так же обильно, как струей из душа, священник окропил Наташу и всех ее соседей. На улыбающихся мокрых лицах, на золотых куполах, на небе - всюду сияли солнце, многоцветные изгибы радуг и внезапная радость.

Дома Сергей включил телевизор. Там показывали схождение Благодатного огня в Иерусалимском храме Воскресения Христова. Они смотрели на это ежегодное чудо, вместе со всеми молились о даровании Огня. Радостно хлопали в ладоши, когда огненные ручейки с горящими свечами от Кувуклии растеклись по всему храму, по всему миру.

После субботней трапезы с медовым сочивом и благодарственной молитвы Сергей удалился в кабинет. Помолился и набрал номер ветерана спецназа Георгия, полученный от Валентина. Ответил спокойный голос и сразу затребовал сбросить на его электронную почту все данные по делу. Перезвонил через полчаса и сказал, что дело для него ясное. Он берет его в работу. Пожелал Сергею весело встретить Пасху и предложил утром в понедельник встретиться у него в «бункере».

Когда это началось, Сергей не помнил. То ли вчера, то ли ночью, то ли с утра?.. А, может быть, в храме на освящении даров, или позже?.. Но он постоянно чувствовал свет, льющийся с Небес.

Он сходил мощным потоком, он отражался от асфальта, пола, всего, что было вокруг. Свет непрестанно жил и внутри. Он смотрел на Наташу - и видел сияние в ее глазах, на ее лице, на ее руках.

Они стояли на пасхальной всенощной, неотрывно глядели на золотые царские врата, ожидая оттуда великой светлой новости. Их теснил народ, наполняющий храм до отказа. Из южных дверей вышел священник и встал у аналоя в метре от них. На удивление быстро они исповедались. Сергей увел Наташу в уголок, посадил на складную скамеечку, принесенную из дому, встал рядом, положив левую руку на ее теплое плечико. Она оттуда, снизу-слева поглядывала на мужа, и он чувствовал свет, исходящий от нее.

После двух часов томления, терпения и ожидания по храму прокатилась волна и грянуло: «Христос воскресе!» Приуставший народ весело закричал: «Воистину воскресе!» Наташа поднялась и тоже звонко, по-девчоночьи закричала: «Воистину воскресе!» Сергей взглянул на нее и улыбнулся: рядом с ним - рот до ушей - сверкала влажными глазами и сияла всем существом радостная девочка, переполненная счастьем.

Выйдя наружу, они обнаружили милицейский заслон. Наташа поздравила молодых парней в форме. За оградой толпились пьяная молодежь, не допущенная милицией в храм. Наташа и им улыбнулась: «Христос воскресе!» Позабыв обиды на власть, прекратив ворчание, они хором ответили: «Воистину воскресе!»

Сергей, Наташа, рядом стоящие милиционеры и таксисты, толпа, хлынувшая из храма - все как дети вопили о Воскресении Христовом и плясали «веселыми ногами».

Ночью, звездной и душистой, они шли домой. И в ночной темноте, под лиловым небом, отовсюду лился свет.

Утром Светлого понедельника Сергея поначалу посетило недоумение: как же это сегодня работать, когда наступила череда праздничных дней? Когда душа требует поделиться радостью с братьями. Когда сопереживания страстям Христовым сменилось ликованием Воскресения.

Но первый же звонок с работы вернул его в мир страстей вполне человеческих: люди по-прежнему ожидали вторжения в свои дома бандитов и боялись за жизнь своих близких.

Он позвонил Георгию, узнал адрес и поехал на встречу. Когда Сергей спустился в подвал одного из домов рядом с Арбатом, когда открылась тяжелая дверь, и он вошел в помещение с зеркалами по стенам и матами в углу, насквозь пропахшее потом, он понял, почему это заведение называется «бункером». Здесь даже стол в кабинете начальника раньше принадлежал Сталину. Несколько новейших компьютеров мерцали мониторами в режиме ожидания. В кабинете сидел широкоплечий Георгий в легкомысленном льняном костюме в окружении нескольких солидных господ.

Он попросил крепкого парня в форме цвета хаки принести чай, а Сергея - немного подождать. Из услышанного разговора Сергей понял, что кто-то терроризирует предпринимателя и требует продать его бизнес за бесценок.

Георгий, разглядывая строчки из букв и цифр на мониторе, ворчал под нос:















- Вот видишь, я же говорила, что Господь нас не оставит. Ты сейчас похож на моего папу. У него, как у каждого были человеческие слабости. Но в случае опасности отец всегда умел собраться в кулак. И всегда умел выстроить линию обороны. Спасибо тебе, Сережа.



Реальная любовь

Ночью у Наташи отошли воды и Сергей отвез ее в родильный дом. Перед тем, как за женой закрылась дверь, она смущенно улыбнулась и помахала ему ладошкой.

Вторник Светлой седмицы для Сергея с Наташей стал днем рождения их сына: «здорового младенца мужского пола, доношенного, четыре килограмм двести грамм, пятьдесят три сантиметра». Они назвали его Александром в честь великого Свирского преподобного, которому, подобно Аврааму, явилась Святая Троица.

На рассвете Сергей вернулся в опустевшую квартиру, сел на стул и понял, что он абсолютно счастливый человек.

Спать не хотелось. На душе столько всего накопилось! Необходимо было с кем-то этим поделиться. Он вышел из дому, прошел с километр по пустым улицам, потом поднял руку и почти сразу остановил частную машину. Через несколько минут Сергей входил в студию.

Он не ошибся: его такой же сумасшедший друг Василий работал над огромным плотном. Увидев Сергея, художник вытер руки, скинул фартук и обнял друга.

- Слава Тебе, Господи! Сережа, поздравляю! Так, может, отметим? - указал он на бар.

- Ну, это обычно со временем проходит. Еще поймешь.



(На стол легли ботинки 43-го размера.)

Он дерзко говорил, забыв хорошие манеры:

«Ты помнишь, старый, то кипение в крови

Холодный пот и жар, и сладкое томление любви,



«И эти похотливые страстишки, и эту аритмию,

И воли паралич, и духа анемию –

«А разве я не прав?» - очнулся он опять.

Послушай, сын, ведь мы – родная кровь.



И сладость солнца и земли бурлит кипеньем…

В холодной темноте, в суровом заточенье,

И нарастает крепость, аромат – рождается вино.

Послушай, сын, ведь мы - родная кровь.



Глаза потухнут, а душа пожухнет;

Затянет чашу брака золотую…

Когда укоры, злоба, ревность, ссоры

А дети посмеются над тобою



Ты станешь одинок, как шелудивый пес…

Откроешь бочку и вина нальешь.

И опьянеешь, осушив бокал до дна,

Что любишь ты мучителей сполна,



- Прости, Васенька, но ты не можешь быть объективным судьей: ты меня любишь.

- Ну, ладно, братуха, убедил. Ты прав, потому что любишь.

- Можно посмотреть, над чем ты работаешь?

- А что он уже игумен? Я не знал.

- Как же тебя угораздило взяться за такое масштабное полотно? Ты же камерный художник.

- А ты здесь теперь один? - Сергей оглянулся.

- Борис заходит? Что-то совсем он пропал с моего горизонта.

- Думаешь…









- Посмотри, Санечка, как наш папочка постарался! Ты только посмотри, как всюду красиво, чистенько, цветочки стоят. Ты видишь, как папа нас любит?

Василий открыл шампанское, они звонко чокнулись хрустальными бокалами и чуть- чуть пригубили. Через минуту Сергей проводил друга, вернулся к семье. Наташа в обнимку с сыном лежали на кровати и мирно спали. Сергей прикрыл ноги жены краем одеяла и вздохнул:







- Привет, Натуль! А это что за неопознанный младенец?

- Так ты его что - своей грудью кормишь?

- Мать-кормилица, понимаешь!

- Это что еще за новости! Кто в мои тапки надул?

- Па, не кричи на маму!

- Это не свалка - это танк Т-96!

- Здравствуй, папа. Я без тебя скучал…

- Вот гостевые пока возьми.

- Сережа, не волнуйся, мы их сейчас попросим освободить место для тебя.

- …Мне их всех жалко, Сережа!..

- А я уже всё…

- Она только что поела. Наверное, спит уже.

- Всё, всё, убрала. Садись на здоровье.

- Как?

- По-моему, удачно, Сереж.

- А покушать, Сереж?