Страница 21 из 90
Она отпарировала:
- Мне тоже странно, что вы - это вы. Большевик-подпольщик - и морячок-петушок. Но что ваши вопросы?
- Стихотворение "Художнику". "Сегодня Вы опять большой, как тишина. Исполнены томлений и корысти, на полотне бесшумно спорят кисти, и тайна творчества загадки лишена…" И дальше… - Он остановился, потому что по лицу ее прошло досадливое выражение.
- Стихотворение давно написано, - сказала она быстро.
- Но вы не отказываетесь от него?
Она сделала неопределенное движение головой.
- И дальше: "Палитру золотит густой, прозрачный лак, но утолить не может новой жажды; мечты бегут, не повторяясь дважды, и бешено рука сжимается в кулак"… Кончается все смехом Горгоны, гибельным для художника. И вот мои вопросы. Я понимаю: тема тайны творчества нужна вам лишь как повод для стихотворного высказывания. Ваша цель - совершенная форма стиха. Красота формы. И вы своего добиваетесь. Вы пишете изобретательно, ярко. Красиво, ничего не скажешь. Но не кажется ли вам, что вы себя обкрадываете, ограничиваясь стилевыми поисками? Это касается не только вас. Вся современная поэзия занята этим. Дела мира ее не интересуют…
- Дело поэзии - красота.
- Но красота - это весь мир. Ее не извлечь из отдельных деталей, осколков мира. А вы изображаете, расцвечиваете именно детали…
- Почему не извлечь? - протестующе перебила она. - Красота всегда красота. Неважно, из какого материала она извлечена. Хотя бы из пены морской. Красота сама по себе содержательна. Притом вы не правы, когда говорите, будто современная поэзия не интересуется делами мира…
- Ну да, чужие небеса, романтические цветы, жемчуга…
Он осекся под холодным ее взглядом. Помянув образы Гумилева, вождя поэтов-акмеистов, хотел сказать, что гумилевщина - пример ухода от реальной жизни. Но, видимо, задел чувствительные струны в ее душе.
- Вы не знаете Гумилева, - сказала она с глухим укором, - если его поэзию сводите к экзотике. И Гумилев - не вся современная поэзия. Футуристы прямо обращаются к социальной действительности. Маяковский, например…
- Да, Маяковский, - с удивлением согласился он. - Футуристы… Ваша правда.
- Вот мы и пришли к одному мнению, - удовлетворенно заключила она, и улыбнулась.
Черты ее лица по отдельности нельзя было назвать безупречными: узкий точеный нос был великоват, нежный подбородок излишне выдвинут, но хороши были легко улыбавшиеся алые губы, смеющиеся глаза, и вместе все соединялось в удивительную гармонию обворожительной женственности. На ее лицо хотелось смотреть и смотреть. И слушать ее быструю, уверенную речь.
- Еще читал ваши статьи о пролетарском искусстве, - одушевленно продолжал он. - Мне понравилась ваша критика претензий Рабочего театра на новое слово в искусстве. Согласен, на одной идеологии, пролетарской, без опоры на культурные традиции недалеко уедешь. Понравилась статья о реформе сцены, проведенной театром Гайдебурова. Вы судите о театре профессионально. Серьезно занялись театром?
- К театру у меня давняя склонность. Летом занималась организацией наро дных театров от думской комиссии Луначарского. Между прочим, не только в апреле, и в сентябре была у вас в Кронштадте, подбирала помещение для гастролей петроградских трупп.
- Я в это время сидел в тюрьме…
- Знаю.
- …поэтому мы с вами не встретились. Когда вышел, никаких гастролей уже не было…
- Да, было уже не до гастролей.
- Теперь будете заниматься театрами от Совнаркома?
- Пока, как видите, еду с вами.
Их перебили. Поезд прибыл на какую-то станцию, и за Раскольниковым явился от Еремеева посыльный.
Это была станция Тосно, узловая, отсюда отходила ветка на запад, на Гатчину.
Еремеев находился у себя, в солдатском эшелоне. Солдаты сновали между его вагоном и станционным зданием.
Оказалось, в телеграфном отделении станции приняли служебную депешу, сообщавшую, что от Новгорода к Чудову движется бронированный поезд Временного правительства.
- Неплохо было бы перехватить его. Определенно идет к Москве. Острое, клином, лицо Еремеева еще больше заострилось от волнения и азарта. - Местный Совет наш, железнодорожники подчиняются ему и обещали дать нам дополнительный паровоз и машиниста.
- Попробуем перехватить, - сказал Раскольников. - Если к Чудову подойдем раньше бронепоезда, разделимся: вы продолжите путь к Москве, мы повернем на новгородскую ветку, пойдем ему навстречу. Тысяча матросов, четыре орудия и шестнадцать пулеметов не шутка.
Но когда пришли в Чудов, узнали, сойдясь с Еремеевым у начальника станции, что бронепоезд опередил их на час, свернул здесь с новгородской ветки на Николаевскую дорогу и теперь двигался в сторону Москвы, с большой скоростью, не замедляя хода на станциях. Связались по телефону со станциями, через которые еще только должен был пройти бронепоезд. Выяснили, на каких станциях власть в руках большевиков, передали на эти станции приказ задержать бронепоезд любой ценой, если понадобится - разобрать полотно железной дороги.
Вернувшись от Еремеева в свой вагон, предупредил Ларису, чтобы располагалась в его купе по-хозяйски, он поедет на паровозе.
- Я с вами! - подхватилась она с лавки.
- Нет! - Схватив ее за плечи, с силой удержал на месте.
- Нельзя. Извините…
Без остановок прошли до Бологого. Здешние железнодорожники пытались задержать бронепоезд, но он прорвался,- правда, на боковую ветку, пошел в сторону Полоцка. Уже хорошо: все-таки не на Москву.
Не задерживаясь, перешли на полоцкую ветку. Вышли на ветку в боевом порядке: впереди матросский эшелон, в голове его бронеплощадки с пушками и пулеметами. Паровоз для его безопасности поставили в конце эшелона. Солдатский эшелон шел следом. Шли с потушенными огнями.
Прошли верст десять, когда впереди, на повороте дороги, заметили черный и длинный силуэт. Вытянув в сторону руку с фонарем, Раскольников дал машинисту сигнал замедлить ход. Пошли тише. Минуту спустя четко обозначились контуры поезда. Раскольников дал сигнал остановиться.
- Пойти на разведку? - глянул на Раскольникова Железняков, перекидывая ногу за борт платформы.
- Хорошо. И еще два человека.
- Есть, - спрыгнули на землю двое.
Подходили матросы, по одному, по два от каждого вагона.
- Почему стали?.. Выгружаться?..
- Подождем. Послали выяснять обстановку. Неизвестно, что там за поезд.
Закуривали, отворачиваясь, прикрывая огонь серников. Цигарки прятали в широкие рукава бушлатов.
Подошла Лариса, в застегнутом пальто, в кожаной шляпе с маленькими полями.
- Возможен бой?
- Возможен.
- Вы останетесь при орудиях?
- Да.
- Могу я остаться с вами?
- Нет. Вам нужно вернуться в вагон и не выходить оттуда. Не исключено, что эшелон придется отцепить от платформ и отвести назад. С бронепоездом шутки плохи.
- А моряки?
- Моряки вступят в бой.
- Я тоже могу участвовать в бою. Как сестра милосердия. Я училась медицине.
- Где?
- В психоневрологическом институте. Слушательницы обязаны были пройти курс сестер милосердия. Готовили для фронта.
- Хорошо, Лариса Михайловна…
- Называйте меня Лариса.
- Хорошо. Лариса…
С передней платформы сказали:
- Идут!
Вернулись разведчики не одни, за ними следовали еще трое человек; когда подошли ближе, оказалось - офицер и два солдата.
- Делегация! - объявил, подходя, сияющий Железняков.- От команды броневика. Он там, за составом. Впереди пути разобраны, вот они и застряли. Состав этот, из спальных вагонов, ходит в сцепе с броневиком. В нем помещается коман да. В боевой обстановке расцепляются…
Бронепоезд, как объяснили делегаты, шел с Гатчины на германский фронт. Команда самовольно оставила красновские позиции, решив сохранять нейтралитет в конфликте между большевиками и Временным правительством. Просила одного: дать ей свободный пропуск на фронт для борьбы с немцами.