Прямая и Толстая

– Объективно, – он встряхнул пепел смотря при этом на сигарету, и вернул свой взгляд на Луку.

– Почему ты всегда один, ты вообще не с кем не контактируешь кроме меня…

– Не по моей воле, – Ал перебил Луку все с тем же надменным лицом.

– Ты понимаешь, что вообще останешься без друзей?!

– Угу.

– Тебя это не пугает? – Лука не на шутку злился, но сжал руки в кулак, чтобы не заехать по “надменной морде” друга. Что-то его останавливало от совершения насильственных действий в сторону Ала.

– Да не то чтобы.

– Что? – голос Луки задрожал от злобы, может не сдерживать себя, а все-таки расшевелить извилины этому парню у холодильников?

– Говорю, мне пофиг, и я думаю тебе должно быть пофиг, что и как я думаю, – он чуть качнулся на стуле, и вернулся в исходное положение.

– В каком это смысле пофиг?

– В том, что мне абсолютно насрать, что ты там думаешь.

Лука почувствовал, что от сердца как будто отошла вся кровь и оно перестало биться. Его друг, тот самый друг, который всегда его выслушивал, оказывается просто плевать на него хотел. Ему больно, так бывает при переломах конечностей, а может и того хуже.

Но если он не может причинить боль ментальную, то физическую вполне. Лука посмотрел на железную тарелку, в которой лежали скальпели. Он начал делать вид, что сейчас уйдет, чтобы можно совершить маневр. Резко взял эту самую тарелку в руку и бросил ее в сторону Ала, и с оглушительным криком побежал к выходу.

А тем времен Ал понял, что один из скальпелей впился ему в плечо, черт, ведь эти скальпели не для живой плоти. Ал не кричал, только вынимал из себя чужеродный элемент. Нет ни обеды, ни гнева, просто больно.

Кровь стала пропитывать халат, и это его собственная кровь, а не какого-то жирного бугая. Ал подошел к столу, присел на него и взял бинт. Мстить ему или нет? А смысл? Себе же хуже, надо просто оставить все так как есть. Или если он сюда вновь сунется, то окажется в морозильной камере, да, Ал ему может такое устроить.

Бинт окутывает плечо, затем подмышку и так в несколько слоев. Кровь просачивается сквозь бинт, кровотечение не останавливается, стоит признать, что скальпель острый, а Лука очень удачливый и точный, такому глазомеру стоит позавидовать. Плюсом ко всему он замарал ему халат, его любимый халат, который Ал ценит больше кого-либо, ведь он еще никогда не подводил Ала.

Бантик поверх слоев бинта выглядел неуместно, точно также как носки с сандалиями. Теперь больно двигать рукой, да, не надо было быть таким дерзким, и придется все-таки мстить, чтобы была хоть какая-то компенсация. Он бы стерпел боль, но его любимую форму трогать нельзя, никому, особенно каким-то там друзьям. Ал уже представляет Луку на разделочном столе, живого или мертвого он пока не знает, зато ярко видит, как острие скальпеля касается кожи, медленно-медленно он напрягает руку и появляется разрез, из которого выливается красная, густая кровь. Эта картина перед глазами даже преисполнила его сил, появилось какое-то внутреннее тепло, согревающие его желание мести.

Положив бинт, он поднялся на ноги и решил закурить пока не принесли очередной труп. Ал достал пачку сигарет и вытянул одну, запах от нее был табачный, но усиленный ароматизаторами. Это выдавало то, что данное курево – дешевка, и именно такие ему и нравились, такими травить себя лучше получается. Ощутив ядреного вкуса, его немного пошатнуло, от первой же затяжки ему поплохело. Ал опять оперся на стол от головокружения, и смотрел на то, как дым поднимается вверх и рассеивается ближе к потолку.

Вот этот момент тишины он ценил в своей работе, когда никого нет рядом с тобой, если и есть, то только не живые, а этот народ насколько ему известно не особо сговорчивый. Сигарета была на половину выкурена, сейчас она стала песочными часами, отсчитывающие время покоя.

****

Когда труп лежал на столе, то Ал был немного поражен возрастом умершего. 12-ти летний подросток ушел в мир иной по неизвестной причине. Алу сказали, что мальчонка из детского дома, так что родителей не будет, возможно только воспитательница и то не факт. Это его порадовало, ведь никто потом сюда не придет и не будет плакать об умершем, не любит он этого всего.

У мальчика светлые волосы, лицо, усеянное веснушками, а на теле под правым соском родинка, такая большая и вокруг нее покраснение, и оно пульсирует. Этот огромный бугорок, как будто лишний, можно сказать пришитый как заплатка на джинсах. Ал тронул ее пальцем, и стал ее изучать. Даже на момент ему подумалось разрезать ее, чтобы увидеть содержимое, но потом Ал осознал, что затея дурацкая.

Маркером он начал делать линии, по которым будут производиться надрезы. Затем он стал скальпелем резать по черной линии. Но эта чертова родинка, чем она его там зацепила, ему прямо хотелось разрезать ее, хотя она не первая в его практике. Ал посмотрел вокруг, в особенности на дверь, главное, чтобы никто не вошел, не увидел бы чем он занят во время вскрытия.

Он ткнул, аккуратненько так, чтобы не сильно повредить кожу, а из нее потекла пена, красная с пузырьками. Мальчик затрясся, стал биться телом о стол, открыл свои глаза с черными зрачками. На Ала навалился ужас, будто тонна железа упала на плечи, а руки связала цепь. Он не мог двигаться, даже крикнуть, только смотреть на то, как из разрезанного наполовину живота что-то начало выползать. Это “что-то” длинное извивается как змея, пульсирует словно червь, выходит аккуратно при этом ранняя из себя что-то смрадное и коричневое. Это кишка, вслед за которой стала извиваться и вторая.

По кабинету разнеся ужасный запах, который даже хуже того, что бывает в деревенских туалетах, он стал дурманить Ала, его затошнило и зашатало. Кишка быстро полетела и обмоталась вокруг его горла как веревка, она хлюпала, когда сжималась. Алу стало не хватать воздуха, и он стал краснеть и кашлять, из его рта стала течь слюна. И он почувствовал запах крови, теплой и свежей крови, какой у мертвецов не бывает.

Другая же кишка вязала Алу руки, и будто тянула их вниз пытаясь выдрать. Из нее валилась непонятная кашица, от которой вонь была не лучше, вся эта смесь была похожа на смесь непереваренной пищи. Он тогда ощутил ее на своих ногах, она стала впитываться в его одежду. Если он выберется, то выбросит этот чертов халат, уволится с этой поганой работы.

Та кишка, что сдавливала его шею, стала раскрывать его рот и вползать в него. Кал валился ему прямо внутрь, и он был готов уже выходить из него через все отверстия, которые есть в его теле. Змеюка копошилась внутри него, и он понял, что такое смерть. Это властная сука без принципов.

Он стал закрывать глаза и чувствовать, что он умирает, его внутренности заполняются калом, непереваренной едой и кровью и скоро его разорвет на куски. Да, он хотел умереть, ждал смерть, но не такую.

Правая рука, захваченная змеюкой, стала поглощать ее, раскрыв свой рот-туннель, она двигалась вверх медленно, как улитка по лезвию. Силы покинули его, он встал на колени, чувствуя то, как змеюка растворяет пальцы в желудочном соке, он же наливался внутри Ала.

Разум оставил тело и Ал умер, а его оболочку пожирала змеюка, оставляя из органов только кишки. Змеюка вынула кишки Ала из рта, хлюпая и чвакая они упали на пол, они стали срастаться вместе, становясь все больше и больше в длину. Змеюка оставила тело Ала, можно сказать отбросила, и поползла к двери, оставляя за собой след из слизи и кала.

Когда она вырвалась из комнаты, то по зданию раздался крик десятков сотрудников, посетителей, при возникновении змеюки. Она делала все тоже, что и с Алом, все также разрасталась, ползала по зданию дальше.