Страница 15 из 17
– Хазаре, у тебя ногти есть?
Анна утвердительно кивала.
– Тогда иди шкрябай уравнение.
Она послушно шкрябала.
Со временем девушка поняла принцип, лежащий в основе любой математической концепции, и сдала экзамен блестяще. Хотя, конечно, не удержалась и на всякий случай обрисовала ноги шпаргалками. Бабай, не дав посидеть и двух минут, толкнул в спину:
– Дуй, Хазаре, к доске, а то весь класс свернет себе шею, пытаясь прочитать формулу Ньютона на твоих ляжках.
Историк, немного похожий на Алена Делона, круглый год носил костюмы-двойки с фетровыми шляпами и разыгрывал на уроках драматические спектакли. Однажды пришел в черном костюме, словно собрался на похороны, и начал издалека:
– А теперь представьте большой праздник. К примеру, как на Певческом поле, в парке «Сокольники» или на берегу Эльбы. Играет скрипка, волынка и, возможно, гобой. Все танцуют, лакомятся петушками на палочке, ждут своей очереди прокатиться на карусели. И вдруг в толпе становится так тесно, что вы уже не можете достать платок из нагрудного кармана. Да что там говорить, вы не можете дышать и, самое страшное, оказываетесь в западне, из которой выход только один – на тот свет.
Учитель помолчал. Подошел к доске и постучал по ней костяшками. Подул на рукав и засмотрелся на облако меловой пыли:
– Сегодня ровно сто лет со дня трагедии на Ходынском поле, произошедшей во время коронации российского императора Николая II. Крестьяне, услышав о подарках в виде булки, вяземского пряника, полуфунта колбасы, мешочка орехов и кружки с вензелями, дежурили на поле всю ночь. По некоторым данным, в количестве полумиллиона человек. Утром, когда началась раздача, хлынули к буфетам, создав давку, и за пятнадцать минут остановились около полутора тысяч сердец. Некоторые, чудом выжившие, умирали по дороге домой и скатывались в канавы. Чуть позже Константин Бальмонт напишет свой обличительный стих, в конце которого черкнет не то пророчество, не то приговор: «Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит, встав на эшафот».
Еще одна «Ходынка» произошла в день похорон Сталина в марте пятьдесят третьего. Светило солнце, но все равно пробирал озноб. Поникший, осиротевший, плачущий народ двигался от метро «Белорусская» к Дому Советов, где было выставлено тело. Шли никем не организованные и причитали: «Как теперь жить дальше?» Из школ вели старшеклассников. Некоторые прорывались по крышам и падали на головы идущим по земле. Площадь Пушкина не смогла уместить всех желающих, и начался сущий ад. Ломались кости, не выдерживающие человеческого цунами. То там, то здесь кричали: «Потерялся Сашенька, Леночка, Мишутка». Чудом миновавшие Пушкинскую находили свою смерть на Трубной. Всюду валялись галоши, варежки, шапки, шарфы, валенки, оторванные воротники и рукава. И лишь немногие, понимавшие всю трагедию, сотворенную одним человеком, остались дома, накрыли на стол и поставили портрет вождя вниз головой со словами: «Чтобы не воскрес!»
Теперь прошу отметить вопиющую разницу между двумя событиями. Ходынскую трагедию даже не думали замалчивать, и об этом написали все газеты. Мало того, царь Николай II выплатил компенсацию семьям погибших и взял на себя похоронные расходы. Задавленных и растоптанных во время обряда прощания со Сталиным хоронили в общих могилах. Количество жертв скрыли, никакого расследования не проводилось, зато вождя помянули пятью минутами молчания, дав артиллерийский салют и запустив в небо десятки самолетов.
Историк еще говорил, приводил в пример Лондон и торжество в честь королевы Виктории в 1897 году. Называл цифры погибших, только Анна больше не вникала. Ее преследовало чувство, что подобное уже где-то слышала. Поэтому напряженно вспоминала, сжимая пульсирующие виски, и вскоре выудила из памяти большую многокомнатную квартиру, стол, накрытый скатертью с бахромой, бледный запах духов, поднимающийся от таза с горячими кирпичами, китайскую ширму и чей-то удушающий кашель.
Во время первой школьной практики половина учеников забрали из училища документы и навсегда зареклись переступать порог учебных заведений. Как выяснилось, многие панически боялись «сцены», детей и не могли солировать целых сорок пять минут у доски. Анна уговаривала однокурсников не пороть горячку и рассказывала анекдот, как одна дама пришла домой и завопила: «Ааааааааа! Ааааааа, ааааааа! Аааааааааааа, аааааааааааааааааааа!» Муж отложил газету, спустил на кончик носа очки и попросил кратко объяснить, что случилось. Мадам села, сложила руки на коленях и тихо произнесла: «А».
Поначалу студенты, даже не пытаясь скрыть зевки, наблюдали за первоклашками. За тем, как по слогам читают басню о вороне и зубрят правила ухода за комнатными растениями. Сравнивают числа с помощью жуков и бабочек и встраивают между ними знаки «больше» и «меньше». Через неделю стали давать уроки самостоятельно. Один из парней смог произнести только фразу:
– Уравнение – это равенство, в котором есть неизвестное число, – а потом на полусогнутых подкатил к Ане и объявил: – Дальше тему продолжит Анна Ивановна.
Шепнул абсолютно сухими губами:
– Я забыл, что говорить, выручай.
Анна вышла и мастерски перевела урок в плоскость сказки «Цветик-семицветик».
Она готовилась к каждому уроку, как к спектаклю, и, бывало, репетировала перед зеркалом, как будет доносить переместительный закон сложения или рассказывать о кладовых земли. Рассыпала по банкам песок, глину, каменный уголь и гранит. Тащила из дома все: отрезы тканей, пуговицы, липкую ленту, картон и даже обои, завалявшиеся на шкафу. Вспоминала профессоршу, утверждавшую, что настоящий учитель ради яркого и образного урока вынесет из дома все.
Одна из практиканток написала на доске «траНвай» вместо «траМвай». Учительница схватилась за свой воротник, и на парту посыпались крохотные пуговицы, прятавшиеся под отворотом. Приставным шагом направилась к девушке и что-то смущенно шепнула. Та снисходительно ответила:
– Вы разве не знаете? Проверочное слово – траНспорт!
На следующий день оригиналка ляпнула на уроке математики:
– Дети, что я вам вчера задом надавала?
А проходя сложение и вычитание в пределах двадцати, на полном серьезе предложила детям представить четыре руки вместо двух и тут же сообразила задачу:
– В кухне на полке стояли двадцать пачек соли. Одну съели за обедом, одну – за ужином. Сколько пачек соли осталось?
Как потом ей ни доказывали абсурдность задачи – ведь невозможно слопать пачку соли за один присест, даже если в семье двадцать восемь человек, – она ни с какими доводами не соглашалась.
Характеристики в училище сочиняли всем преподавательским составом. Педагоги, рассевшиеся за круглым столом, болтали в чае сдобными сухарями и высказывались о каждом выпускнике. Половине не рекомендовали устраиваться на работу в школу, аккуратно подталкивая к пробам себя в чем-то еще: в выпекании булочек, разбивке фруктового сада, проведении массовых праздников и свадеб, но никак не уроков.
Когда вошла Аня, члены педсовета расплылись в улыбках, а боящаяся сквозняков Бабушка объявила:
– Деточка, вы словно бутон розы, уже прекрасны, но станете еще краше, когда полностью распуститесь.
Позже Анна в шутку переспрашивала у коллег:
– Как думаете, я уже распустилась?
В их вялом провинциальном городке мест в школах не оказалось. Ветераны отечественной педагогики держались за свои указки и таблицы мертвой хваткой и даже вышедшие на пенсию и вставившие в уши слуховые аппараты продолжали заполнять табеля и проводить родительские собрания, заканчивая их на обязательной позитивной ноте, как того требовал педсовет. В июле Анна обегала все учебные заведения и отчаялась. Ее распирало от знаний, идей, замыслов, но не было возможности их применить. Сентябрь уже подошел вплотную, и по утрам отчетливо пахло вспотевшими листьями, яблочным повидлом и желудями, а она все так же рассиживалась дома, не представляя, каким образом может стать полезной. В один из тягостных дней к ним заглянула знакомая и обмолвилась, что уже третий сезон торгует в Москве. Мама оживилась, загремела парадными чашками и попросила подругу взять дочь с собой. Здесь ловить нечего, все равно год в пролете, а там на свежем воздухе позанимается арифметикой и заработает деньжат. Анна, занятая рисованием туч и таблиц с правилами ударения, рассеянно разболтала кистями прикорнувшую зеленоватую воду и уставилась на отца. Папа нервно хрустнул не то зубом, не то яблоком.