Страница 83 из 98
— Да, похоже, Михайлов башкой-то крепко приложился, когда с коня свалился, — задумчиво произнес Голицкий. Переглянувшись с Репниным, они оба не выдержали и расхохотались. — Нет, а если честно, я бы вот тоже от пистоля, коий заряжать можно быстро, не отказался бы.
— Никто бы не отказался, — отсмеявшись произнес Репнин. — Вот только, где его взять, пистоль-то такой?
— Вот то-то и оно, что негде. Ну ничего, авось придумают что-нибудь, сами же ружья, да пушки как-то додумались делать, додумаются и вовсе сделать так, чтобы одна за одной пули летели, и чтобы само ружье заряжалось, — Голицкий мечтательно улыбнулся.
— Ну ты и сказочник, — Репнин хмыкнул. — Придумаешь же тоже, чтобы сами ружья заряжались, — и они замолчали, послав коней рысью по снежной дороге, направляясь в Императорскую канцелярию, чтобы приступить к работе, которой, казалось, не было видно конца.
— Василий Михайлович, объясни мне, неразумному, потому что я чего-то недопонимаю, как приключилась сия оказия? — мне очень сильно хотелось побиться головой о стол, но нельзя было показывать слабость перед этим упрямым бараном, который сидел напротив, поджав губы, и старательно делал вид, будто не понимает, что я ему пытаюсь предъявить.
— Это же калмыки, государь, Петр Алексеевич, дикие неподконтрольные люди…
— Василий Михайлович, до того, как вы всей дружною гурьбой выехали в направление Сибири, было заключено соглашение с цинцами, с которыми все согласились. Правильно? — Бакунин неуверенно кивнул. — При это у нас образовалось два противоборствующих лагеря, и вождь одного из них ратовал за войну и подвиги, а второй об оседлости и мире во всем мире. Но, как только вы дошли до Алтая, начались проблемы. При этом проблемы весьма и весьма странные: тот, кто был за мир, подумав по дороге, внезапно решил, что был неправ и рванул завоевывать Алтай, стремительно приближаясь к Тибету, а вот тот, кто так сильно хотел воевать, решил, что Амур вполне подходящее место, чтобы осесть. Объясни мне, как это произошло? — я со всей злости стукнул по столу.
— Ну откуда мне знать, государь, Петр Алексеевич? — Бакунин развел руками.
— А кто должен знать? — спросил я ласково и бросил перед ним письмо, присланное мне обеспокоенным невнятным движением у своих границ Далай Ламой. — Кто должен знать? Я отправил тебя вместе с калмыками именно для того, чтобы ты знал о том, что придет в их головы. И, Василий Михайлович, ты сам просился в этот поход. Ежели ты знал, что не сможешь не просто контролировать калмыков, но и не понимать их намерений, зачем ты уверил меня в обратном?
— Царен-Дондук не войдет в Тибет, — Бакунин протер лицо руками. — Он слишком религиозен, чтобы сотворить такую вопиющую глупость. Дондук-Омбо же напротив скоро наскучит мирная жизнь. Он себя едва ил не Чингизом видит, так что вернутся к цинцам и продолжит бить джунгар, словно ни в чем ни бывало.
— Хорошо, — я встал и подошел к своей многострадальной карте, висящей на стене, и разрисованной вдоль и поперек. — Если ты можешь гарантировать их возвращение к заключенным договоренностям… — я выразительно посмотрел на Бакунина и тот уверенно кивнул. — А что мы будем делать в цинцами? Ведь вот эту территории, — я указал на ту территорию по берегам Амура, которую походя захватили калмыки, и примкнувшие к ним бойцы казачьего войска. — Надо как — то обустраивать либо вернуть цинцам с извинениями, что предлагаешь, Василий Михайлович?
— Ну, зачем сразу вернуть, — Бакунин внимательно смотрел на карту. — От энтих территорий до Тихого океана буквально рукой подать…
— Да что ты говоришь, и как это я сам не увидел? — я сложил руки на груди. — И как ты видишь возможность — не отдавать?
— Можно уговорить Дондук-Омбо не ждать, когда ему надоест оседлость. Он любит лесть, вот и сравнить его с ханом Чингизом, они его сильно почитают. Саблю какую подарить в ножнах с самоцветами, да и отправить обратно родичам своим дальним джунгарам доказывать, что достоин он быть с Чингизом вровень.
— Чингиз-хан был Далай ханом, — проговорил я задумчиво, и посмотрел на письмо с Тибета, точнее на само письмо, и на перевод его, который мне Кер сделал. — Полагаю, что это возможно, — наконец произнес я. — Создадим здоровую конкуренцию. Я отпишу Далай Ламе, что никто его пальцем не тронет, так как мы все его любим, ценим и уважаем, и просьбу небольшую имеем — одного из наших переменчивых родичей самолично ханом назвать. Подарков надо побольше с нижайшим поклоном… Кер повезет, а после поедет к бурятам, с их духовенством пообщается. Пора уже своих лам воспитывать. Да, разрешение пущай увезет, на постройку дацана. — Прищурившись, я снова посмотрел на карту. — Ты же, Василий Михайлович, поедешь свои ошибки исправлять. Саблю сам в оружейной выберешь, я после отпишу. Дондук-Омбо должен так вдарить по джунгарам, чтобы цинцы вынуждены были вмешаться. Потому что нет ничего страшнее братоубийственной войны. Нет ничего более жестокого и беспощадного, так что эта война всех коснется. Поэтому особое указание нашему будущему хану, чтобы нападение было совершено поближе к цинцам, подальше от наших границ. И еще одно, Василий Михайлович, Царен-Дондук тоже может посоревноваться с племянником за право назваться ханом. Ему всего-то нужно будет начать пощипывать тех же джунгар со стороны Казахского ханства. Пущай и казахов заодно в то горнило затянет, мне без разницы. Когда полыхнет, калмыков, кстати, можно потихоньку убрать оттуда. Там и без них неразберихи и кровопролитий хватит.