Curriculum vitae

Умер Петерис в 1990 году, успев поработать учителем в советской средней школе ЛССР. Похоронен на Братском кладбище в Риге. Для справки — в советское время (а 1990 год — еще СССР) на Братском кладбище хоронили СОВЕТСКИХ воинов. В частности — в 1958 году на Братском кладбище захоронили советских воинов, павших во Второй мировой войне, и бойцов партизанских бригад.

Вилис Янумс, прапорщик 4го Видземского латышского стрелкового полка. Командир 2-го пулеметного батальона 15

армии РККА. Вернулся в Латвию в 1921 м.

А вот это — он же во время Второй мировой войны — Командир гренадерского полка 1й дивизии СС. Латышский легион Ваффен СС.

16 марта 1946 года первый секретарь Компартии Латвии Я.Калнберзин и глава правительства В.Лацис обратились с письмом к заместителю председателя советского правительства В. М. Молотову, в котором писали о принудительной мобилизации в Легион и о том, что их соотечественники всячески уклонялись от нее, а поэтому с их осуждением после войны «большое количество семей граждан Латвийской ССР лишились своих кормильцев. На этой почве у оставшихся родственников, которые, в своем большинстве старики, женщины и дети, создалось подавленное настроение, которое со всей остротой проявилось на всех предвыборных собраниях в период избирательной кампании в Верховный Совет и до сих пор продолжает сильно волновать оставшихся многочисленных родственников. Учитывая, что отправка бывших легионеров в глубь страны вызвала отрицательные настроения среди населения Латвии и принимая во внимание, что Латвийская ССР весьма нуждается в рабочей силе… — не поселять в северных районах СССР, а вернуть в Латвийскую ССР к своим семьям и хозяйствам».

13 апреля того же года было принято Постановление СМ № 843-342сс «О возвращении на родину репатриантов — латышей, эстонцев и литовцев», оно предусматривало, что в течение 1946 года бывшие легионеры латышской, эстонской и литовской национальностей должны были быть освобождены и возвращены на родину. Служащих легиона других национальностей постановление не коснулось.

23 августа 1988 года. Балтийский путь (*)

Масштаб мероприятия Распутин оценил, когда сам попал в водоворот событий. Тут не могло быть никакой речи о самодеятельности. Всё организовывалось на крепком государственном уровне. Да по-другому и быть не могло. Расставить два миллиона людей в цепочку от Вильнюса до Таллина на расстоянии 600 километров самостоятельно не под силу было ни одной, даже очень массовой организации. Участников собирали по домам и подвозили автобусами, выделенными советскими и партийными организациями. Палатки с разнообразной бесплатной снедью и с великолепным пивом приятно дополняли летний пейзаж и создавали атмосферу домашнего праздника или дружеского пикника у обочины. Но больше всего Григория поразило количество иностранных туристов и корреспондентов. Казалось, что он за всю свою предыдущую жизнь не слышал так часто незнакомую речь, не видел такого количества кинокамер и фотографов с пестрыми наклейками иностранных новостных информационных агентств.

—Откуда? Из Москвы? — вздернул брови говорливый владелец пивной бочки, притулившейся у обочины. — Хорошо, что приехал посмотреть на нашу борьбу. Держи!

Распутин принял литровый стаканище, наполненный до краев пенным напитком, отхлебнул, кивнул в знак одобрения качества.

— Хорошая у вас борьба! Под свежее пиво с раками и воблой!

— Так всё для народа! — не остался в долгу колхозник. — Давай! За вашу и нашу Свободу!

Стоящая на крыле бочки магнитола щёлкнула, зашелестела, голос диктора скороговоркой начал диктовать какой-то текст и толпа вокруг Распутина моментально пришла в движение.

Координация мероприятия осуществлялась по государственному радио. Не было интернета и мобильных телефонов. На раскладных столиках, подносах с бутербродами, плечах активистов — радиоприемники ВЭФ, голос по радио передает: на таком-то километре пробка — лучше объезжать по другой дороге. Или: на таком-то километре не хватает людей. И тогда туда устремляются целые группы. Вот и Инга со своими подружками очень быстро унеслась в какую-то глухомань — затыкать брешь в цепи участников. Айвар остался. У него — другая ответственная задача. Он олицетворял единение армии с народом, поэтому был в форме, лучился благожелательностью и бойко общался с журналистом, задававшим вопросы с явным английским акцентом. Распутин тёрся рядом, скучал, пока не почувствовал горячее желание освободиться от части домашнего пива.

— Простите, товарищ, — обратился он к человеку, ожидавшему своей очереди к микрофону, — а где тут у вас…

Оглянувшийся на него немолодой худющий человек имел настолько глубокие глазницы, что зрачки его, казалось, смотрели со дна черепа. Всклокоченные седые волосы, падающие на лоб сальными космами, и орлиный нос, закрывающий верхнюю губу, делали его настолько похожим на киношного профессора Мориарти, что Распутин невольно отпрянул и смутился. А “профессор”, смешно артикулируя губами на неподвижном лице, начал что-то быстро говорить по-латышски, всем своим видом демонстрируя гнев и возмущение.

Обернувшийся на длинный и, видно, прочувствованный монолог, Айвар сначала побледнел, потом покраснел, пошёл пятнами, как леопард и что-то резко ответил говоруну на своём языке, закончив но-русски: “ты что, не видишь, что он не знает латышский?” На “Мориарти” реплика Айвара никакого впечатления не произвела, он презрительно бросил взгляд на курсантские погоны и четко, чтобы было понятно, каждое слово, прошипел:

—А нам не нужно, чтобы он знал латышский язык. Нам нужно, чтобы он знал своё место!..Stulbens!