Прекрасный Старый Мир

8. Извилистая командировка

Наутро я проснулся, проспав не менее дюжины часов, не сказать, чтобы разбитый, но и не блещущий бодростью. Вдобавок, пробудил меня назойливый стук в дверь, так что одетый (хоть и помятый) вид был более чем уместен. Высунув за дверь нумера недовольную морду, я был служителем оповещён, что прибыл курьер, ожидающий меня внизу, корреспонденции служителям передавать отказывающийся, дополнил он.

Ну естественно отказывающийся, мысленно откомментировал я. Дипломатическая депеша, точнее пакет таковых, Лешему, секретность и всё такое. А доглядчику римскому (быть никем иным служитель гостиного двора просто не мог) сиё, не менее естественно, не по сердцу.

Спустившись и прибрав, взамен на роспись и печать, пакет корреспонденции, побрёл я в нумер. Разделся, влез в прохладный бассейн, да и предался мыслям толку философского, на воспоминаниях вчерашних настоянных. Итогом четверть часовых размышлений, было обращенное к потолку: «Это просто пиздец какой-то!»

Придя к этому мудрому выводу, я решил, до поры, на обдумывание забить: сознание штормило, а мозг, заместо помощи, с упорством, заслуживающим лучшего применения, старался воспоминания: стереть, заменить, нивелировать. И лучше пока делом заняться, а уж к разборам полётов вернуться через несколько часов, а то и дней. Когда наиболее ярко- травмирущие воспоминания не забудутся, но потускнеют. Ну а как занятия одарённого, так и наставления Артемиды, сие сотворить позволяли, так что выбрался я из бассейна, полюбовался на царапину, которая жуткая ранища, да и решил, для начала, себя заштопать.

Возвращаться пришлось в тот же бассейн, края дырки ранить вновь, хорошо что моей власти над эфиром на это хватало. А то срезать куски себя, по ране, скальпелем каким… аж передёргивает. Ну а освободив края и нутро от корки и омертвевшей ткани, занялся я рукоделием. Без него, боюсь, шрамина вышел бы совсем непотребным: невзирая на не слишком большую глубину, некоторый излишек плоти (жирок, прямо скажем), растягивал рубец до сантиметровой толщины.

Ну а через пару дюжин минут закончив сие надругательство, полюбовавшись на картину: «утренняя бойня в гостиничном бассейне», я привёл зашитое в порядок, убрался и, со вздохом принялся за корреспонденцию. К «не заслуживающим Лешего внимания» в этот день я был, признаться, излишне ехиден. Впрочем, не намного ехиднее обычного, а Добродум мне на эту тему истерику не закатывал, напомнил я себе.

Так день, не покидая нумера и провёл. Единственное что, после окончания разбора корреспонденции, извлёк из сейфа свой саквояж, отобрал бумаги (из-за которых я героически удушегубил шесть человек, нужно отметить), разобрал барахло, привёл в порядок цербик, да и отложил дырявый панцирь в сторонку.

Вечером заснуть не мог: не помогла ни медитация, ни даже эфирные ухватки. Меня била нервическая дрожь. Решив «эфирного нокдауна» себе не устраивать, полчаса утруждал себя гимнастикой, после чего навернул чарку полынной водки из ледника нумера. А засыпая, выразил робкую надежду, что в привычку подобный способ отходить ко сну у меня не войдёт.

Проснулся сам, уже в сносном состоянии, да и курьера сегодня не наблюдалось, так что углубился я в изучение учебной литературы. А полдень двери нумера были распахнуты обладателем сияющей рожей и благоухающим молодым вином и дымом Добродумом. Бросив взгляд за столик, где валялся пробитый панцирь, я чуть не пережил кризис гендерной самоидентификации: уж больно моё положение смахивало на супругу, поджидающую загулявшего супруга. А в роли сковороди — панцирь, мысленно хмыкнул я, широко улыбаясь начальству.

Оно, знаючи меня, в ответ на кроткую и добрую улыбку явно поскучнело. Ну а я начал речь вести:

— Приветствую, Добродум Аполлонович, поздорову ли будете? — лучился улыбкой я.

— Поздорову, благодарю, — с подозрением воззрился на меня Леший. — А у вас, Ормонд Володимирович, как дела и служба?

— А обеспечьте приватность беседы, бесценный Добродум Аполлонович, — улыбнулся я столь ослепительно, что наверное вышел перебор: начальство аж передёрнуло.

Впрочем, эфирное воздействие подобное нашей прошлой беседе Добродум сотворил и с мордой внимательной и серьёзной уставился на меня. Я же, несколько смирив желания ехидно поглумиться, выдал информацию серьёзно:

— Гай Вермис из списка, могильщик. Пребывал в компании неустановленных лиц, высоковероятно татей. Установить связь его с последними, в силу подробной и обильной информации предоставленной перед заданием не удалось, — всё же затернился я. — При выходе на контакт, предположительные тати потребовали всё имущество, за исключением носильной одежды. Имея отчёты от трёх предыдущих агентов, нашёл последнее невозможным. Пятеро татей убиты. В процессе борьбы Гай Вермис предпринял покушение на мою жизнь, исподтишка. Убит мной, как и тати. Сам я получил лёгкие ранения, — с этими словами я поднял и брякнул на столик зияющий дырой панцирь. — Один из татей был практикующим одарённым.

Рожа злокозненного Добромира по мере короткого рассказа всё более радовала моё доброе сердце, как выпученными глазами, так и приоткрытой пастью. Впрочем, по окончании короткого отчёта он встряхнулся и затребовал подробности, в который я его и просветил.

— Так, Ормонд Володимирович, давайте, для начала, вы мне скажете, как вы сами? Всё же, людей вам убивать не доводилось, да и что за ранение? — покосился он на панцирь.

— Терпимо, спасибо Артемиде Псиносфеновне, — ответил я, расстёгивая рубаху. — Ну и царапина, — продемонстрировал я шов, тут же эфирно проверенный.

— Да, почти царапина, повезло. Дурно всё это, — задумчиво пробормотал он.

— Что агент предал? — уточнил я.