Страница 35 из 36
— Да нет, фактура другая. И не пацан уже — в годах. — Леночка лукаво улыбнулась:
— Твоего возраста.
— Кхе, — поперхнулся я соломинкой — не одной ей курить хотелось. — Неужели так дрябло выгляжу?
— Наоборот. Для твоих лет — вполне. Отыгралась. Два-один.
— Ну так на что же он намекал?
— Ну как… Увидит какую-нибудь персону по телевизору, из нынешних бонз, хмыкнет: «Ишь златоуст». А потом так зло: «В девках никакого разбора не знает, плебей, ему бы кого пожопастей да посисястей, чтоб рыбой пахла, и трахает их в таких местах — грязнее некуда». Или про другого: «А этого красавчика уже все культуристы перетрахали…» Ну и в том же духе…
— А он у тебя злой мальчишечка…
— Так чего ему этих хапуг жаловать… — Ленка замешкалась на секунду, прищурилась:
— Слушай, Дрон, а чего это ты на него вдруг накатил? Ты что, его подозреваешь — Да как тебе сказать, милая барышня… Как говаривал папаша Мюллер в бессмертном сериале, «в наше время верить никому нельзя, даже самому себе». И добавлял:
«Мне — можно».
— Тебе — можно? Да я даже не знаю, кто ты такой! Может, тоже какой-нибудь службист-подпольщик!
— А что, похож?
— Похож… На летнего кобеля. Да все вы…
— Ага, — говорю я и лезу под куртку за фляжкой коньяку, которую присвоил в «Трех картах». Сам не заметил как — из-за нервного напряжения. Нет, раскручусь с этой бодягой — и на пассивный отдых, в деревню. Червей копать, рыбачить. Пить парное молоко. А потом, конечно, диссертация. Нелегка ты, доля ученого!..
— Что, согласен?
— Нет. Я не из таких.
— Все вы «из таких», как только новая попка рядом замаячит.
Резон в ее словах есть. Но корпоративная мужская солидарность мешает согласиться.
— Глотни-ка, — предлагаю.
— Споить хочешь?
— Ну. И о-во-ло-деть!
Ленка отхлебывает из горлышка.
— Ого! Вот это — другое дело.
Еще бы — чтобы сильные мира сего вместе с трудящимися одно месиво лакали?
Это уж — шалишь! Как там у классика? «Страшно далеки они от народа»…
— И где ты такой взял — по ночному времени?
— Места надо знать!
— Ой, похоже, я уже опьянела. — Ленка передала мне бутылку.
Я приложился. Коньяк действительно отменный.
— Слушай, а что ты делал, когда я вырубилась?
— Когда? — Я невинно поднимаю брови.
— В машине.
— Пел тебе колыбельные. Для сладостных снов.
— А серьезно?
— А серьезно, размышлял, как это такая высокопримерная девушка, как ты (тогда, заметь, я еще не знал о порочащей связи с безопасником), могла оказаться в такой дерьмовой компании, какую я обнаружил у тебя на квартирке.
— Так ты же сам не даешь сказать…
— Я?
— Тебя больше интересует, каким браком жената моя бабушка.
— Бабушки не женятся, они замуж выходят.
— Так вот, для справки: муж ее добрый человек, его собака не кусается, а я — не больна СПИДом. Что еще тебя интересует? Были ли папа членом партии? Кто из родственников был в оккупации?
— Нити, ведущие к главарям преступного мира, как и нити судьбы, таинственны и скрыты… — торжественно провозгласил я голосом советского Информбюро.
— Болтун. Слушай, а кем ты работаешь?
— Преподавателем, — развожу руками. — Разве не заметно?
— Нет. Процесс обучения не затронул твой интеллект.
— Это в каком смысле?
— В таком.
— Хороший ответ. Кстати, ты знала Ральфа?
— Кого?
— Ральфа. — Я снова прикладываюсь к бутылке, но при этом за девушкой наблюдаю внимательно — боковым, понятно, зрением. Так и окосеть недолго — или от тягот процесса наблюдения, или от коньяка. И как производственную травму будущее косоглазие никто не зачтет.
— Нет. А кто это?
— И нигде не слышала этого имени?
— Кажется, нет.
— Ну нет, так нет.
— А кто это?
— Круглов.
Девушка снова пожимает плечами.
— Не знаю я никакого Круглова. Похоже — не врет.
— Так где ты познакомилась со своими ухажерами?
— Ухажерами?
— Ну с рэкетирами, или как их там. Я поначалу подумал, что вы групповухой собрались заниматься.
— Так ты… подсматривал?
— Скажем так: смотрел.