Страница 104 из 173
- “Чуть”?
- Ну да. Я думал, его на части разорвут, и тут на трибуну вылезает Робеспьер…
На секунду мне стало почти дурно. Не один раз я убеждала себя, что Максимилиан не будет обвинять человека, которого называл своим лучшим другом, но моя вера в это таяла с каждым днем. Нападать на Камиля, когда он призывает к милосердию и человечности, было чудовищно, ужасно, в конце концов, лишено здравого смысла, но чем больше проходило времени, тем отчетливее я понимала, что все происходящие и есть ни что иное, как безжалостное уничтожение того, что раньше казалось естественным и правильным. Мир дрожал, готовясь опрокинуться с ног на голову; “Старый кордельер” пытался из последних сил его удержать, “Папаша Дюшен” - напротив, прикладывал все усилия, чтобы расшатать его еще больше. Я понятия не имела, на чью сторону склонится Робеспьер, но… не мог же он, вслед за Эбером, тоже сойти с ума?
- И что он сказал? - хрипло спросила я. Фабр поморщился, будто я предложила ему подержать в руках змею.
- Ничего хорошего. Обвинил сразу всех.
- Что?.. - я решила, что неправильно поняла его. - Это как?
- Он обожает слово “клика”, затыкает им буквально все дыры, - бросил Фабр презрительно. - И недвусмысленно намекнул, что и наша, ха, клика, и клика Эбера - все мы куплены Питтом и стремимся развалить республику.
Я стояла молча, не зная, что и ответить.
- Впрочем, Демулена оставили в покое, - со снисхождением проговорил мой собеседник. - Думаю, он скоро выйдет. А вот мне там явно уже не рады.
- Почему? - спросила я, но Фабр оставил мой вопрос без ответа и удалился, на ходу запахиваясь в плащ. Я несколько секунд смотрела ему вслед, слушая звенящую тишину, вытеснившую из моей головы все мысли, а потом натянула обратно на лицо шарф и, внимательно глядя себе под ноги, принялась спускаться по обледеневшим ступеням каменного крыльца.
Это был последний раз, когда я видела Фабра д’Аглантина. Спустя неделю я узнала, что он арестован.
Все, что я хотела - найти место, где я смогу почувствовать себя в безопасности, вытравить из своего сознания въевшийся туда страх и хотя бы на секунду передохнуть. Почти с нежностью я вспоминала загородное поместье Дантона, где царило сонное спокойствие - сейчас я дорого бы отдала, чтобы вернуться туда, запереться на все замки и не слышать, не видеть того, что постепенно, как туго скрученная и отпущенная спираль, разворачивалось в Париже, равнодушно загребая в свой водоворот все больше и больше народу. Даже Клод, прилежно продолжавший свои сражения с теоремами и задачами, однажды спросил у меня, что я думаю о восстании.
- Каком еще восстании? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Вместо ответа Клод протянул мне немного смятую, всю в пятнах, но еще читаемую эберовскую листовку.
- Прекрати засорять себе мозги, - разозлилась я, комкая бумажку в руке. - Не будет никакого восстания.
- А в нашей секции другое говорят, - равнодушно сказал мальчик и со вздохом вернулся к равнобедренным треугольникам. Я сунула листовку в карман и, ощущая, как она почти оттягивает его подобно увесистому камню, еле досидела положенное время урока до конца, чтобы после, даже не забежав домой на кофе, отправиться к Демуленам.
Камиля дома не было - он пропадал то ли на заседании, то ли в типографии. Люсиль встретила меня, как всегда, приветливо, но я заметила, какой усталый и потускневший у нее стал вид: несомненно, постоянная тревога измучила ее так же сильно, как и меня.
- Творится какой-то бред, - призналась я без обиняков, пока подруга разливала кофе, и положила на стол листовку. Люсиль прочитала ее, не изменившись в лице, а потом вдруг резко швырнула ее в сторону камина и, уронив лицо в ладони, мелко задрожала. Мне показалось, что она плачет, но ни единого всхлипа не донеслось до меня.
- Эй, - испугавшись еще больше, я подскочила к бедняге, неловко приобняла ее за ходящие ходуном плечи, - да ты чего…
- Я не знаю, что делать, - прошептала она, не отнимая рук от лица. - Я так боюсь за Камиля… я знаю, он все делает правильно, но от этого не могу перестать бояться!
Меньше всего мне хотелось говорить с ней о Демулене, но надо было как-то ее успокоить. До сих пор я никогда не видела Люсиль в столь жалком состоянии, и легко поняла, что сейчас она говорит мне то, что копилось в ее душе не одну неделю и для чего эберовская прокламация стала последней каплей.
- Я так устала, - глухо призналась она. - Я видела Жоржа, он говорит, что все будет хорошо, но он и сам в это не верит, я же вижу…
- А… - я не была уверена, что мне стоит произносить это имя, но решила попытаться, - Максимилиан?
Она наконец-то посмотрела на меня. Глаза у нее были абсолютно сухие, но от плескавшегося в них отчаяния меня пробрало до самых костей. Я впервые заметила, как посерело ее лицо, а обескровленные губы стали будто меньше и увяли, как у пожилой женщины.
- Я не знаю, - произнесла она срывающимся шепотом. - Я думала, он будет нас поддерживать, но…
- Когда ты видела его последний раз?
Люсиль немного нахмурилась.
- Не помню.
Я отпустила ее плечи и отступила. У меня возникла идея - я не уверена, что лучшая из тех, что приходили мне в голову, но больше мне нечего было предложить. А попытаться что-то сделать было необходимо, ибо нет хуже чувства, чем гложущий душу страх в сочетании с осознанием, что ты не можешь ничего изменить.
- Надо позвать его сюда, - сказала я, опускаясь на стул и делая глоток кофе. По мелкой ряби в чашке я поняла, что у меня дрожит рука.
- Кого?
- Робеспьера, - уточнила я, стараясь не слушать предчувствие, что добром моя затея не кончится. - Устрой посиделки… как раньше, помнишь? И Жоржа тоже позови.
- Чего ты хочешь добиться? - тихо спросила Люсиль.
- Пусть они поговорят, - сказала я, хоть и не представляла, как такое вообще возможно: Дантон и Робеспьер казались мне разделенными бездонной пропастью, которая с каждым днем все ширилась, и я не была уверена, что эти двое, даже если захотят, смогут докричаться друг до друга с разных ее сторон. Возможно, момент, когда не поздно было наводить мосты, уже безвозвратно упущен… а, возможно, и нет. В последнее я верила так же истово, как верят пассажиры падающего самолета в господа бога.
- Так вот, пусть поговорят, - повторила я. - Мне кажется, последнее время им этого не хватает.
- Ты думаешь, это поможет? - в голосе Люсиль звучала до того исступленная надежда, что мне стало перед ней почти стыдно. Поэтому мой ответ получился невнятным и каким-то скомканным.
- Ну… если все пойдет хорошо… тогда… почему бы и нет?
Она молчала всего секунду, а потом заговорила с необычайным оживлением, в один миг вновь начав напоминать себя прежнюю - улыбчивую и трещащую без умолку:
- Действительно, почему бы нет? Слушай, я знаю, где еще можно достать еду, так что об угощении я позабочусь. Это будет нечто, я тебя уверяю… так вот, я позову Жоржа и остальных, поставлю то вино… помнишь его? У меня еще есть несколько бутылок… Ты только уговори Максима, хорошо?
Зря она упомянула то самое вино - у меня сразу же нехорошо засосало под ложечкой. Я даже представлять не хотела, как буду уговаривать Робеспьера, а задача предстояла не из легких, мне явно стоило все хорошо обдумать перед тем, как идти к нему. Мне, откровенно говоря, вообще не хотелось с ним разговаривать, но сдавать сейчас назад было равносильно тому, чтобы вонзить воодушевившейся и ожившей Люсиль нож в сердце.
К тому же, ну вдруг и правда сработает?..
- Конечно, - проговорила я, мрачно предвкушая беседу, которая ждет меня, - конечно, я его уговорю.
Робеспьер принял приглашение неожиданно легко, будто сам ждал его со дня на день. Я была настолько ошеломлена готовностью, с которой он ответил на мой несвязный и местами откровенно бредовый монолог: “Конечно, я приду”, что весь вечер не могла избавиться от ощущения, что от меня скрыли какой-то подвох. Робеспьер, впрочем, ничем не выдал того, что он взволнован или готовится к серьезному разговору, разве что напудрился больше обычного, и я даже приблизиться к нему опасалась, думая, что от одного слабого движения воздуха с него посыпется это белое нечто, последнее время все сильнее напоминавшее мне труху.