Страница 61 из 80
Записав в протокол, что гражданина Митрофанова зовут Евгением Николаевичем, от роду ему пятьдесят пять лет, родился в городе Казани, закончил отделение медицинских наук Московского университета, практикует в городе Смоленске с одна тысяча девятьсот пятого года.
Не знаю отчего, но сегодня мне не хотелось «убалтывать» доктора. Потому, я подошел к делу прямо.
— Итак, Евгений Николаевич, — улыбнулся я доктору. — Скорее всего, вас расстреляют. Да что там — вас всенепременно расстреляют. У меня к вам деловое предложение — вы возьмете на себя всю вину, тем более, что ваши подельники дружно указывают на вас, как на главного инициатора преступления.
— О чем это вы? И почему меня должны расстрелять? — возмутился доктор. — Все мои заключения выписаны в соответствии с состоянием здоровья пациентов, то есть призывников рабоче-крестьянской красной армии. Если вы сомневаетесь, то губисполком должен создать медицинскую комиссию, привлечь к работе докторов из Москвы, из других городов.
Эх, дорогой доктор, в каком году ты застрял? Или не понимаешь, с кем ты имеешь дело? Странно.
— Московских врачей в комиссию? — поинтересовался я.
— Разумеется. Московские медики будут более непредвзятыми, нежели наши.
— А не посоветуете, кого нам лучше привлечь? Я-то не из Москвы, тамошних докторов плохо знаю, — развел я руками.
— Думаю, следует привлечь профессора Преображенского, можно докторов Потехина, Гринфельда, Зеленько.
— Преображенский — это Филипп Филиппович? — решил уточнить я, записывая фамилии. — А Борменталя?
— Преображенского зовут Иваном Степановичем. А доктор Борменталь, как я знаю, в эмиграции.
— Спасибо, Евгений Николаевич, вы нам очень помогли. Я сейчас же отдам приказ об аресте указанных вами лиц.
— Почему об аресте? — вытаращился доктор. — Я говорил о врачах, что смогут провести независимое расследование.
— Доктор, неужели вы всерьез полагаете, что кто-то сейчас начнет проводить независимую экспертизу, созывать комиссию? Воображаете себя умником, а ума не хватило, чтобы придумать более сложные диагнозы. Ну, куда годится, везде писать — паховая, спинномозговая грыжа, плоскостопие? Вот, — потряс я листом бумаги с рапортом Татьяны. — Простая сестра милосердия сумела раскрыть вашу аферу. Для трибунала этого вполне достаточно. Но я вам честно скажу — мне неинтересно расширять круг задержанных лиц. И так из-за вас придется производить аресты в Москве, допрашивать этих самых Преображенских с Борменталями. Наверняка вы назвали лиц, повлеченных в вашу преступную деятельность. У меня сейчас дел выше крыши. Потому мне гораздо проще записать, что вы являетесь убежденным антисоветчиком, что из идейных соображений и абсолютно бесплатно, пытались сорвать мобилизацию призывников в Красную Армию. Теперь вопрос — скольких людей вы потянете за собой? Давайте остановимся на губвоенкоме, фельдшерах Истомине и Головко, уже задержанных нами. Они, кстати, уже дали признательные показания. Мол — вы ввели их в заблуждение, они раскаиваются. Но я могу порвать их признания, если хотите. Лучше всего, если вы сообщите, что действовали в одиночку, что все остальные не знали о ваших махинациях. Мы вас быстренько расстреляем — даже без трибунала, могу и своей властью, совсем не больно, обещаю, ваши коллеги получат по году условно. С военкомом… Ну, этого из партии исключат, на фронт отправим. К чему хорошего человека расстреливать?
— Нет, так дело не пойдет, — твердо заявил Митрофанов. — Если уж под расстрел идти, то всем вместе. И товарищу Коромыслину вместе со мной к стенке становиться.
— А военкома-то за что? — сделал я удивленные глаза. — Он же не врач, откуда ему знать? Вы признаетесь, что ввели товарища Коромыслина в заблуждение.
— То есть, меня расстреляют, а военный комиссар останется жив?
Я кивнул. И тут доктор заявил:
— Пишите. В феврале месяце сего года ко мне обратился наш военный комиссар Коромыслин, и предложил сделку — я освобождаю призывников от службы, а он платит мне за каждого человека. На тот момент мы ждали, что польская армия войдет в Смоленск, так что деньги будут нелишними.
— Странно, — сказал я, уже вполне искренне. — А военком уверял, что это вы вовлекли его в заговор, и рассчитывались золотыми червонцами. Кстати, у него при обыске было изъято двести золотых монет.
— Вот, сволочь! — вскипел доктор. — А мне платил по сто крон за человека.
— Австро-венгерских? — развеселился я.
— А каких же еще? Обещал, что их можно поменять на польские марки.
Ай да военком. Рассчитывался валютой уже не существующей страны, а сам получал золото. Он же и меня почти провел.
— Об аресте вас кто предупредил?
— Заступов, помощник военкома позвонил. Сказал, чтобы я побыстрее убирался, — кивнул Митрофанов.
Что ж это я всех сотрудников военкомата не арестовал? Упущение.
— Почему в Минск? Поближе к границе?
— В Минске стоит штаб фронта. Коромыслин как-то сказал, что меня сможет защитить товарищ Фуркевич. Чтобы я, по прибытию, немедленно с ним связался.
Я не знал, кто такой Фуркевич, но признаваться в этом нельзя:
— А почему именно он?
— Фуркевич служит начальником отдела в штабе у Тухачевского… Говорят, он близкий друг самого командующего фронтом.
Вона как… Близкий друг комфронта, способный защитить доктора, а заодно и похлопотать об освобождении самого военкома. А ведь все могло сложиться. Тухачевский в этих местах — основная сила. Да и в Москве у него много покровителей. Чтобы арестовать комфронта, даже уровня Дзержинского мало, понадобится решение Политбюро.
— Может так быть, что именно Фуркевич давал деньги Коромыслину?
Митрофанов только пожал плечами.
— Я видел его с Коромыслиным, но не уверен, не знаю.