Корабельные новости

У Ку­ой­ла ув­лаж­ни­лись гла­за, ко­гда он пред­ста­вил, как его ма­лень­кие де­воч­ки, став­шие си­ро­та­ми, пу­те­ше­ст­ву­ют че­рез весь оке­ан, что­бы ока­зать­ся на хо­лод­ном кон­ти­нен­те, в раб­ст­ве у жес­то­ких фер­ме­ров.

— Прав­да, у Прит­ти то­же жизнь бы­ла не са­хар, на При­сталь­ном во­об­ще жить не­лег­ко, но у них бы­ли ко­ро­вы, се­но и яго­ды, ры­ба и кар­тош­ка, а осе­нью они за­па­са­лись му­кой и мя­сом у тор­гов­цев, в Якор­ной Ла­пе. Ко­гда на­сту­па­ли слож­ные вре­ме­на, они де­ли­лись друг с дру­гом. По­мо­га­ли со­се­дям. Де­нег у них ни­ко­гда не бы­ло, мо­ре бы­ло опас­ным, и мно­го лю­дей по­ги­ба­ло, но эта жизнь при­но­си­ла удов­ле­тво­ре­ние. Сей­час лю­ди это­го не по­ни­ма­ют. Та жизнь бы­ла как пу­те­ше­ст­вие, ко­то­рое ты со­вер­ша­ешь не один, а с дру­ги­ми людь­ми. Ино­гда все шло глад­ко, ино­гда штор­ми­ло, но ты был не один. Жизнь и ра­бо­та бы­ли еди­ным це­лым, а не дву­мя раз­ны­ми ве­ща­ми, как сей­час. Отец по­лу­чал пись­ма ино­гда спус­тя шесть ме­ся­цев с то­го дня, как они бы­ли на­пи­са­ны, и чи­тал их вслух. Сле­зы тек­ли по ли­цам лю­дей. Ох, как им хо­те­лось до­б­рать­ся до этих фер­ме­ров из Он­та­рио! На ост­ро­ве При­сталь­ном ни один че­ло­век не го­ло­со­вал за при­сое­ди­не­ние к Ка­на­де! Ни один! В День кон­фе­де­ра­ции мой отец по­вя­зал бы на ру­кав чер­ную лен­ту. Ес­ли бы до­жил. Один из этих маль­чи­ков, Льюис Торн, ни ра­зу в жиз­ни не спал в соб­ст­вен­ной кро­ва­ти. Они спа­ли толь­ко на сы­ром се­не, у них не бы­ло обу­ви, и им при­хо­ди­лось хо­дить в об­мот­ках. Его кор­ми­ли кар­то­фель­ны­ми очи­ст­ка­ми и объ­ед­ка­ми. Тем, что они да­ва­ли свинь­ям. Его би­ли ка­ж­дый день, по­ка он не стал раз­но­цвет­ным, как ра­ду­га: жел­тым, крас­ным, зе­ле­ным, си­ним и чер­ным од­но­вре­мен­но. Он ра­бо­тал от тем­на до тем­на, при све­те ламп, по­ка соб­ст­вен­ные фер­мер­ские де­ти хо­ди­ли в шко­лу да по друзь­ям. Его во­ло­сы ни­кто ни­ко­гда не стриг, и они так и бол­та­лись вдоль спи­ны, все в кол­ту­нах и вся­кой пол­зу­чей дря­ни. Он сам пы­тал­ся их под­ре­зать сер­пом, так что ты мо­жешь се­бе пред­ста­вить, как они вы­гля­де­ли. Он был гряз­ным обор­ван­цем. А ху­же все­го бы­ло то, что все над ним из­де­ва­лись, по­то­му что он был из при­юта. Его жизнь пре­вра­ти­лась в ад. В кон­це кон­цов, ему не от­да­ли да­же ту ми­зер­ную пла­ту, ко­то­рая ему при­чи­та­лась, и вы­гна­ли на ули­цы Он­та­рио. В зи­му. Ему бы­ло три­на­дцать лет. Он по­шел к дру­го­му фер­ме­ру, ко­то­рый ока­зал­ся еще ху­же, хо­тя это слож­но се­бе пред­ста­вить. Он ни ра­зу за всю свою не­сча­ст­ную жизнь не ра­бо­тал за зар­пла­ту, по­то­му что не знал ни­че­го дру­го­го, кро­ме раб­ст­ва. Ни­кто с тех пор, как он со­шел с это­го чер­то­во­го ко­раб­ля в Мон­реа­ле, за все его два­дцать лет жиз­ни не ска­зал ему доб­ро­го сло­ва. Он по­гиб из-за не­сча­ст­но­го слу­чая. Он пи­сал мо­ему от­цу, и толь­ко его от­ве­ты не да­ва­ли ему све­сти сче­ты с жиз­нью. Для пи­сем ему при­хо­ди­лось во­ро­вать бу­ма­гу. Он хо­тел уе­хать на Нью­фа­унд­ленд, но по­гиб, не ус­пев это­го сде­лать.

Дво­им дру­гим то­же дос­та­лось. Я пом­ню, как отец ле­жал на топ­ча­не, вы­тя­нув но­ги, и рас­ска­зы­вал нам о тех бед­ных оди­но­ких маль­чи­ках, ра­бо­тав­ших в раб­ст­ве у жес­то­ких ка­над­ских фер­ме­ров. Он то­гда го­во­рил: «Бла­го­да­ри­те Бо­га, что вы жи­ве­те здесь, как у Хри­ста за па­зу­хой».

Мой отец нау­чил нас чи­тать и пи­сать. Зи­мой, ко­гда за­кан­чи­вал­ся се­зон рыб­ной лов­ли и на­чи­на­лись ме­те­ли, он про­во­дил за­ня­тия пря­мо на кух­не ста­ро­го до­ма. Да, все де­ти на этом ост­ро­ве уме­ли чи­тать и хо­ро­шо пи­са­ли. И ко­гда у не­го по­яв­ля­лись ка­кие-то день­ги, он за­ка­зы­вал для нас кни­ги. Я ни­ко­гда не за­бу­ду, как мне бы­ло две­на­дцать, шел но­ябрь 1933-го. (Где-то че­рез год он умер от ча­хот­ки.) Труд­но бы­ло то­гда, ох, труд­но. Ты да­же пред­ста­вить се­бе не мо­жешь. И тут поч­таль­он при­во­зит нам боль­шой де­ре­вян­ный ящик, ад­ре­со­ван­ный от­цу. Он был очень тя­же­лым и креп­ко за­бит гвоз­дя­ми. Мы ре­ши­ли не от­кры­вать его до Ро­ж­де­ст­ва. Мы не спа­ли но­ча­ми, ду­ма­ли о том, что мо­жет быть в этом ящи­ке. Мы пе­ре­бра­ли все, что при­хо­ди­ло на ум, кро­ме то­го, что там ока­за­лось на са­мом де­ле. На­сту­пи­ло Ро­ж­де­ст­во, и мы при­та­щи­ли этот ящик в цер­ковь. Все так и тя­ну­ли шеи, что­бы по­смот­реть на то, что там ле­жа­ло. Отец от­крыл его, и ока­за­лось, что он бит­ком на­бит кни­га­ми. Там их бы­ла, на­вер­ное, сот­ня: и книж­ки с кар­тин­ка­ми для де­тей, и боль­шая крас­ная кни­га о вул­ка­нах, ко­то­рая за­ни­ма­ла всех ре­бят це­лую зи­му. Это был на­стоя­щий учеб­ник по гео­ло­гии, по­ни­ма­ешь? Там бы­ло очень мно­го по­лез­но­го. А в по­след­ней гла­ве этой кни­ги бы­ло опи­са­ние древ­ней вул­ка­ни­че­ской дея­тель­но­сти на Нью­фа­унд­лен­де. Впер­вые за все это вре­мя лю­ди уви­де­ли сло­во «Нью­фа­унд­ленд» в кни­ге. Все буд­то за­го­ре­лись: это бы­ла на­стоя­щая ре­во­лю­ция умов. Это ме­сто упо­ми­на­лось в кни­ге! Мы-то ду­ма­ли, что мы од­ни в этом ми­ре. Един­ст­вен­ной бес­по­лез­ной книж­кой ока­зал­ся сбор­ник ре­цеп­тов. Мы не мог­ли при­го­то­вить ни­че­го из то­го, что там опи­сы­ва­лось, из тех про­дук­тов, ко­то­рые у нас бы­ли.

Я так и не уз­нал, за­пла­тил ли он за эти кни­ги или они бы­ли чьим-то по­дар­ком. Один из тех ре­бят из То­рон­то, с ко­то­ры­ми он пе­ре­пи­сы­вал­ся, вы­рос и стал ра­бо­тать на гру­зо­подъ­ем­ни­ках. Вот он и со­брал эту по­сыл­ку с кни­га­ми и при­слал ее нам. Мо­жет, он сам за нее за­пла­тил, те­перь уже ни­кто об этом не уз­на­ет.

На де­ре­ве бле­сте­ла све­жая крас­ка. За­но­во на­пи­сан­ные бу­к­вы чет­ко вы­ри­со­вы­ва­лись на све­ту.

— Уж не знаю, как по­па­ду сю­да в сле­дую­щий раз: стоя или ле­жа. На­до бу­дет за­ка­зать, что­бы на мо­ем мо­гиль­ном кам­не сде­ла­ли глу­бо­кую над­пись, по­то­му что не­ко­му бу­дет при­ез­жать сю­да и под­кра­ши­вать ее све­жей крас­кой. У ме­ня есть толь­ко пле­мян­ни­ки да пле­мян­ни­цы в Сент-Джон­се.