Страница 14 из 22
– Как бы жарко ни было, она никогда не жалуется.
– Моя мама тоже особо не жалуется, но послушала бы ты мою сестру. С тех пор как она вышла замуж, она все время орет как недорезанная свинья, возмущается, сколько всего приходится делать жене.
– Я замуж не собираюсь, – ответила Лореда. – Мы с папой когда-нибудь вместе поедем в Голливуд.
– А мама не будет против?
Лореда пожала плечами. Кто знает, что не понравится маме? И кому какое дело?
Стелла и София повернули налево и направились к своему дому на другом конце городка.
Энт подбежал к фургону.
– Привет, мама, привет, папа! – Он широко улыбался, показывая дыру на месте выпавшего зуба.
– Здорово, сынок, – сказал папа. – Залезай назад.
– Хочешь посмотреть, что я сегодня нарисовал в классе? Миссис Баслик говорит…
– Залезай в фургон, Энтони, – повторил Раф. – Посмотрю твой рисунок дома, когда солнце сядет и эта проклятая жара спадет.
Энт притих.
Лореде неприятно было видеть отца таким грустным, словно побитым. Засуха высасывала из него все силы. Они оба – яркие звезды, им нужно сиять. Папа всегда так говорил.
– Хочешь завтра пойти в кино, папочка? – спросила она, с обожанием глядя на него. – Снова показывают «Маленькую мисс Маркер»[13].
– У нас нет денег на билеты, Лореда, – сказала мама. – Садись сзади рядом с братом.
– А как насчет…
– Залезай в фургон, Лореда.
Лореда забросила в фургон сумку с книгами и залезла сама. Они с Энтом сидели рядышком на пыльном старом одеяле, которое всегда лежало сзади.
Мама щелкнула вожжами, и повозка тронулась.
Покачиваясь вместе с движущимся фургоном, Лореда смотрела на сухую землю. В воздухе висело дрожащее марево. Они проехали мимо гниющего трупа быка с торчащими ребрами, из-под песка торчали рога. Вокруг вились мухи. Ворона приземлилась на труп, властно каркнула и принялась клевать кости. Рядом стоял брошенный «форд-Т» с распахнутыми дверцами, колеса по ось ушли в сухую землю.
Слева, окруженная бурыми полями, виднелась маленькая ферма – и ни единого дерева, которое бы дало хоть подобие тени. К двери приколотили две таблички: «Аукцион» и «Конфисковано за долги». Во дворе стояла старая колымага, забитая скарбом. Сзади к колымаге привязали несколько ведер, огромную чугунную сковороду и деревянный короб, набитый консервными банками и мешками пшеницы. Работающий мотор изрыгал в воздух клубы черного дыма, корпус машины подрагивал. Кастрюли и сковородки пристроили везде, где только можно было. Двое детей стояли на ржавых подножках, а на пассажирском сиденье расположилась женщина с грустными лицом и грязными распущенными волосами, державшая на руках младенца.
Фермер – Уилл Бантинг – стоял у водительской дверцы. Грязный комбинезон, рубашка с одним рукавом, на лоб низко надвинута потрепанная ковбойская шляпа.
– Тпру… – сказала мама и сдвинула на затылок соломенную шляпу.
– Здорово, Раф, Элса, – хрипло сказал Уилл, сплюнув табак в пыль.
Он медленно преодолел расстояние от перегруженного автомобиля до фургона.
– Куда собрались? – спросил папа.
– Сматываемся отсюда. Ты знаешь, что мой сынок, Кэллсон, умер этим летом? – Уилл оглянулся на жену. – А теперь новый родился. Мы тут больше не можем. Уезжаем.
Лореда выпрямилась. Они уезжают?
Мама нахмурилась:
– А как же ваша земля…
– Теперь это земля банка. Мы не смогли вносить платежи.
– И куда вы поедете? – спросил папа.
Уилл достал из заднего кармана помятую листовку.
– В Калифорнию. Говорят, это края молока и меда. Мед мне не нужен. Только работа.
– Откуда ты знаешь, что это правда? – спросил папа, взяв у него листовку.
Работа для всех! Земля возможностей! Отправляйтесь на Запад, в Калифорнию!
– Я и не знаю.
– Нельзя же просто так уехать, – сказала мама.
– Для нас уже слишком поздно. Наша семья дошла до предела. Скажите своим, что я передал им привет.
Уилл повернулся, подошел к пыльной машине и сел на водительское место. Металлическая дверь захлопнулась.
Мама прищелкнула языком, взмахнула вожжами, и Мило снова поплелся вперед. Лореда смотрела, как колымага скрылась в облаке пыли, больше она ни о чем другом думать не могла. Уехать. Они могли бы отправиться в одно из тех мест, о которых они говорили с папой, – Сан-Франциско, или Голливуд, или Нью-Йорк.
– Гленн и Мэри-Линн Маунгер уехали на прошлой неделе, – сказал папа. – В Калифорнию. Просто собрались и уехали на своем старом «паккарде».
Мама не сразу ответила:
– Помнишь, мы смотрели хронику? Очереди за хлебом в Чикаго. Люди, ночующие в халупах и картонных коробках в Центральном парке. У нас, по крайней мере, есть яйца и молоко.
Папа вздохнул. Лореда чувствовала всю боль, всю обиду, заключенную в этом вздохе. Конечно же, мама сказала «нет».
– Да, понятное дело. – Он бросил листовку на пол фургона. – Мои все равно никогда не уедут.
– Никогда, – согласилась мама.
Вечером, после ужина, Лореда сидела на качелях на крыльце.
Уехать.
Медленно опускалось солнце, ночь поглощала плоскую, коричневую, выжженную землю. Одна из коров жалобным мычанием выпрашивала воду. В темноте дедушка начнет поить животных, станет таскать ведра из почти пересохшего колодца, а бабушка с мамой будут поливать огород.
В тишине резко раздавался скрип качелей. Из дома доносилось треньканье телефона: линию они делили с соседями. В эти дни телефонный звонок не значил ничего веселого, все говорили только о засухе.
Кроме отца. Он совсем не похож на фермеров и продавцов. Жизнь или смерть всех других мужчин как будто бы зависела от земли, погоды и урожая. Как у дедушки.
Когда Лореда была маленькой и на дождь можно было рассчитывать, когда высоко поднимались золотые колосья пшеницы, дедушка Тони постоянно улыбался, по выходным пил виски и играл на скрипке на городских праздниках. Он частенько брал ее за руку и вел гулять в шепчущую пшеницу, говорил, что если она будет внимательно слушать, колосья расскажут ей интересные истории. Он брал пригоршню земли своими большими мозолистыми ладонями, бережно, точно то была горсть бриллиантов, и говорил: «Все это однажды станет твоим, потом перейдет твоим детям и детям твоих детей». Земля. Он произносил это слово так, как отец Майкл произносил слово «Бог».
А бабушка и мама? Они как все жены фермеров в Тополином. Работали так остервенело, что до костей стирали пальцы, редко смеялись и почти не разговаривали. Если же все-таки заводили беседу, то о чем-нибудь неинтересном.
Папа единственный говорил об идеях, о выборе и мечтах. О путешествиях и приключениях, обо всех жизнях, которые может прожить человек. Он повторял, что за пределами фермы лежит большой прекрасный мир.
За спиной Лореды открылась дверь. До нее донесся запах тушеных помидоров, жареной панчетты и чеснока. Папа вышел на веранду и тихонько притворил за собой дверь. Зажег сигарету и сел на качели рядом с Лоредой. Она уловила сладкий запах вина в его дыхании. Предполагалось, что они будут на всем экономить, но папа не мог отказаться от вина и джина. Он говорил, что алкоголь – единственное, благодаря чему он еще не сошел с ума. Ему нравилось добавлять скользкий, сладкий ломтик консервированного персика в вино, которое он пил после ужина.
Лореда привалилась к отцу. Он обнял ее, притянул к себе, и так они вместе качались туда-сюда.
– Ты что-то притихла, Лореда. Не похоже на мою девочку.
Ферма погружалась в темноту, полную звуков: работала ветряная мельница, поднимая драгоценную воду, куры рылись в земле, свиньи хрюкали в пыли.
– Эта засуха, – сказала Лореда, произнося ненавистное слово как все вокруг. Засуха. Она замолчала, тщательно подбирая слова. – Она убивает землю.
– Ага.
Отец сунул окурок в горшок с мертвыми цветами.
Лореда достала из кармана листовку и аккуратно ее расправила.
13
Популярный фильм 1934 года с Ширли Темпл в главной роли.