Страница 15 из 251
На ставших традиционными вечерних «посиделках» в режиме «тихо сам с собою» пенсионер позже объяснил генералу истоки своей нелюбви к комиссарам. Он сильно подозревал мощную идеологическую структуру в том, что она во многом повинна в тяжелейших поражниях первой фазы войны. По итогам финской кампании военным удалось сильно ослабить давно устаревший институт комиссарства. Но те тут же взяли реванш и восстановили статус-кво, сложившийся ещё во времена гражданской войны. Никому не хотелось лишаться сладкого и хлебного места. Права есть, обязанностей нет, кому такое не понравится? Проиграло бой подразделение — командир виноват, а комиссар тут же кричит, что он «говорил, предупреждал». Одержали победу — на награждении тут же рядом с командиром стоит комиссар, выпятив грудь под очередной орден. Лепота!
Перелом в войне, — объяснял Кирилл Арсеньевич, — наступил с конца 42-го, началом 43-года, во время эпичной Сталинградской битвы. Но вот ведь какой казус: комиссаров перевели в подчинение командирам и стали называть замполитами как раз осенью 42-го года. Случайность? Может быть. А может быть и нет.
После обеда Павлов направил свои генеральские стопы в Белорусский университет. Точнее, не стопы, а шины. Генерал он или кто, поэтому ездил на бронеавтомобиле с взводом охраны. Через ректора, через декана вышел на профессора физмата Никоненко Павла Степаныча. Кирилл Арсеньевич решил проверить одну идею.
Одна из лабораторий Белорусского университета. Минск.
17 февраля 1941 года, время 14:30.
— Чем обязан визиту таких важных гостей? — профессор вида был непрофессорского. Крепкий мужчина не старше сорока, — «ему бы за баранку грузовика или токарный станок, а оттуда на плакат о сознательном рабочем, перевыполняющем план», — так оценил его Кирилл Арсеньевич. Фактурный мужик, но не из интеллигентов, пролетарское происхождение изо всех щелей лезет.
— Дело есть к вам, как к инженеру и учёному, — генерал принимается излагать проблему.
— У РККА есть огромный недостаток. Слабая и уязвимая связь. Одна бомба или снаряд рядом с телеграфным столбом, небольшое усилие подлого диверсанта или вредителя и линия связи с противным треском в наушниках связиста делает нам прощальный жест ручкой.
Никоненко засмеялся.
— Вы так художественно всё описываете.
— Смех сквозь слёзы, профессор.
— По имени-отчеству, товарищ генерал, а то мне не непривычно, — просит Никоненко.
— Как скажете, Пал Степаныч. Но тогда и вы. А раз так, то выпьем на брудершафт. Саша! — генерал обернулся к адъютанту, тот обернулся тоже, но в другом смысле. Через две минуты перед мужчинами на письменном столе, часть которого профессор освободил от бумаг, каких-то радиодеталей и паяльника, просто сдвинув в сторону, возникает бутылка коньяка.
— Из Москвы привёз, — сообщил генерал, — хороший коньяк.
Профессор в долгу не остался, вытащил шмат сала и четвертинку ржаного.
— Из деревни, от родственников, — сообщил он, — лучше под горилку, но и коньяк сойдёт.
Они выпили по пол-рюмки, — «Плебейство какое-то!» — морщится Кирилл Арсеньевич, но продолжает:
— Радиосвязь! Вот чего катастрофически не хватает РККА.
— Это не ко мне, — отверг лозунг профессор, — У меня нет под рукой радиозавода.
— И что же делать? — закручинился генерал, — У потенциального противника великолепная радиосвязь, на каждом самолёте, на каждом танке и в каждом батальоне. У нас только на уровне полка. Ты — умный, ты — профессор, скажи, что нам делать? А если завтра война? Что будем делать?
Генерал распалялся всё больше. Точнее, Кирилл Арсеньевич распалялся, коренная личность Павлова пребывала в недоумении. Эта пенсионерская сволочь не удосужилась уведомить его, зачем они сюда припёрлись.
— Не знаю, — подумав, ответил Никоненко, — Не мой вопрос. На высшем уровне надо решать.
— Ты, — ткнул в него пальцем генерал, — Ты тоже можешь решить. С использованием всех возможностей округа и республики, само собой. Если что, Москва нам поможет.
— И как? — Никоненко с интересом смотрит, как генерал наплёскивает коньяк, и сооружает ещё пару бутербродов с салом.
— Не догадываешься? А ещё профессор, — укоряет генерал, — Я подскажу. Если на тебя готовится напасть мужик с длинной дубиной, а у тебя под рукой такой же нет, что будешь делать? Мы не можем быстро создать и внедрить в армию радиосвязь, значит что?
Никоненко сощуривает глаза, понимает, что его к чему-то подталкивают, но к чему?
— Значит, нам надо лишить этого злодея его преимущества. Например, взять кнут, ловким движением захлестнуть его на дубинке и выдернуть из рук агрессора.
— Хотите лишить немцев… — генерал предостерегающе замаячил пальцем перед лицом профессора:
— Какие немцы? Вы что? Противника лишить, противника! Гипотетического.
— Кхм… хотите лишить противника радиосвязи? А как?
— Очешуеть! — Войдя в раж Кирилл Арсеньевич использовал выражение из своего времени. Но профессор перевёл слово правильно.
— Охреневаю я с тебя, Пал Степаныч! Кто из нас профессор, я или ты?
— Честно говоря, послушав вас, я уже и не знаю, — засмеялся Никоненко.
— Мы не можем враз произвести несколько десятков тысяч радиостанций. На каждый самолёт и каждый танк. Но! — генерал поднял палец, — Кто нам мешает создать постановщик помех, подавитель радиосвязи? Представьте, приезжает куда-то спецмашина, ну, пусть две-три. Разворачивают своё оборудование, включают и в радиусе нескольких десятков километров во всех наушниках только свист и треск.
Наконец-то в глазах профессора зажигается понимание.
— Так-так… генерируем хаотический сигнал и выдаём его по всему спектру радиоволн. Тут есть трудности…
— Обычно сигнал идёт через колебательный контур, так? — Где-то внутри себя генерал с изумлением слушает незнакомые слова и термины. И отказывается что-либо понимать.