Страница 4 из 24
– Да, – сказала Стелла.
– Это окно ее комнаты; она лежит там на диване и весь день смотрит на долину!
Глава 2
– Бедная девочка! – пробормотала Стелла. На мгновение воцарилась тишина. – И эти трое живут там совсем одни? – спросила она.
– Не всегда, – задумчиво ответил он. – Иногда, не часто, приезжает сын Лейчестер. Он виконт Тревор.
– Сын, – сказала Стелла. – А какой он из себя?
Вопрос, казалось, привел в действие какой-то ход мыслей; старик на несколько минут погрузился в молчание. Затем внезапно, но осторожно он встал и, пройдя в другой конец комнаты, взял картину из нескольких, стоявших у стены, и протянул ее ей.
– Это лорд Лейчестер, – сказал он.
Стелла взяла холст в руки, поднесла его к свету, и с ее губ невольно сорвалось восклицание.
– Какой он красивый!
Старик взял у нее картину и, положив ее на колени, задумчиво посмотрел на нее.
– Да, – сказал он, – это величественное лицо; такое лицо не часто увидишь.
Стелла наклонилась над креслом и посмотрела на старика со странным чувством интереса и любопытства, какого не вызвала бы ни одна просто красивая картина.
Это было не то правильное лицо с четкими чертами и волнистыми каштановыми волосами, которые носили Уиндварды сто лет назад, ниспадавшие пышными локонами на квадратные, хорошо очерченные плечи. Не красота лица, а что-то неопределимое в осанке головы и выражении больших темных глаз привлекало, почти завораживало ее.
Голосом, почти приглушенным из-за неописуемого эффекта, произведенного лицом, она сказала::
– И он такой?
– Похож, – ответил старик. – Я, написавший его, не должен этого говорить, но, тем не менее, портрет похож на него – это Лейстер Уиндвард. Почему ты спросила?
Стелла колебалась.
– Потому что … я едва ли знаю. Это такое странное лицо, дядя. Глаза … Что такое в этих глазах, из-за чего я почти не могу отвести от них взгляда?
– Отражение души мужчины, Стелла, – сказал он.
Это был странный ответ, и девушка вопросительно посмотрела на странное лицо.
– Отражение души мужчины, Стелла. Уиндварды всегда были дикой, безрассудной, страстной расой; здесь, в этой деревне, у них есть бесчисленные легенды о смелых поступках лордов Уиндварда. Убийства, грабежи и своевольная тирания в прежние времена, дикая распущенность и отчаянное расточительство в наши дни; но из всей расы этот Лейчестер Уиндвард самый дикий и самый беспечный. Посмотри на него, Стелла, ты видишь его здесь в свободной охотничьей куртке, сшитой Пулом; с бриллиантовой булавкой в безупречном шарфе, с волосами, подстриженными до положенной длины: я вижу его в доспехах с поднятым мечом, наблюдаю страстный огень его глаз. Вон там, в большой галерее, есть картина, на которой изображен один из Уиндвордов, одетый именно так, в доспехи из сверкающей стали, одной ногой стоящий на теле поверженного врага, и одна его рука поднята, чтобы нанести смертельный удар своим боевым топором. Да, Лейчестер Уиндвард должен был жить четыре столетия назад.
Стелла улыбнулась.
– Он совершил много убийств, дядя, сжег много деревень?
Старик вздрогнул и посмотрел на изящное лицо, с лукавой улыбкой, сияющей в темных глазах и изгибающей красные, спелые губы, и улыбнулся в ответ.
– Мне снился сон, Стелла. Нет, люди его круга в наши дни, к сожалению, ограничены. Теперь мы не оставили им выхода для их натуры, кроме игорного стола, газона и… – он внезапно встрепенулся. – Да, это красивое лицо, Стелла, но оно принадлежит человеку, который в свое время причинил больше вреда, чем все его предки до него. Довольно хорошо, что Уиндворд-холл стоит так прочно, иначе Лейчестер давным-давно расплавил бы его в экарте и баккара.
– Значит, он такой плохой? – пробормотала Стелла.
Ее дядя улыбнулся.
– Плохой – мягкое слово, Стелла; и все же … посмотри еще раз на это лицо. Я видел, как она смягчается улыбкой, какой мог бы улыбнуться невинный ребенок; я слышал, как эти губы смеются, как … как должны смеяться женщины до того, как этот мир изгнал из них весь смех; и когда эти глаза улыбаются, ни мужчине, ни женщине невозможно сопротивляться им.
Он внезапно остановился и посмотрел вверх.
– Я мелю, как старая мельница. Убери картину, Стелла.
Она взяла ее у него и понесла через всю комнату, но мгновение стояла молча, рассматривая портрет при свете лампы. Как только она это сделала, странная фантазия заставила ее вздрогнуть и внезапно поставить портрет на стол. Ей показалось, что темные глаза внезапно смягчились в своем пристальном взгляде и улыбнулись ей.
Это была уловка теплого, творческого темперамента, и она овладела ею так полностью, что быстрым жестом она прикрыла рукой темные глаза и так спрятала их.
Затем, посмеявшись над собственной глупостью, она повесила картину на стену, вернулась к окну и села рядом со стариком.
– Расскажи мне о своей прошлой жизни, Стелла, – сказал он тихим голосом. – Мне кажется, что ты всегда была здесь. У тебя тихая манера говорить и двигаться, дитя.
– Я узнала об этом доме, когда папа был болен, – просто сказала она. – Иногда он часами сидел и тихо играл, и я не хотела его беспокоить.
– Я помню, я помню, – пробормотал старик. – Стелла, мир должен был что-то знать о нем; он был прирожденным музыкантом.
– Он говорил то же самое о тебе, дядя; тебе следовало бы стать знаменитым художником.
Старик посмотрел на нее с улыбкой.
– Дитя мое, есть много мужчин, о которых мир ничего не знает – к счастью для них. Мы с твоим отцом оба были мечтателями; мир любит людей действия. Ты умеешь играть?
Она встала и мгновение постояла в нерешительности. В углу комнаты стоял небольшой камерный орган, один из тех замечательных инструментов, которые в небольшом пространстве сочетают величественные тона кафедрального органа с мелодичной мягкостью флейты. Это была одна из немногих роскошей, которые позволял себе художник, и у него была привычка играть отрывки из Верди и Россини, Шуберта и Моцарта, когда угасающий свет заставлял его отложить кисть в сторону.
Стелла тихонько подошла к нему, села и вскоре начала играть. Она не пыталась исполнить ни сложную фугу, ни блестящий марш, но сыграла простой флорентийский гимн вечерни, который она слышала из набожных уст женщин, стоявших на коленях перед алтарем великой церкви во Флоренции, и вскоре начала петь его.
Старик вздрогнул, когда первые чистые птичьи ноты мягко поднялись в вечернем воздухе, а затем, закрыв лицо руками, отправился прямо в страну грез.
Гимн вечерни замер тихо, медленно, и Стелла встала, но жестом руки он велел ей оставаться у органа.
– У тебя голос твоего отца, Стелла, спой еще раз.
На этот раз она спела приятную песенку, с оттенком пафоса в припеве, и, услышав легкий шум, когда закончила, оглянулась и увидела, как старик встал и с дрожащими губами повернулся к двери.
Нежный голос молодой девушки слишком ясно вернул прошлое, его мертвое прошлое, и он вышел, чтобы она не увидела его эмоций.
Стелла встала, подошла к окну и постояла, глядя в ночь. Лунный свет отражался от реки вдалеке и падал огромными массами на лужайку у ее ног. Наполовину бессознательно она открыла окно и, выйдя, оказалась в небольшом саду, прекрасно ухоженном и благоухающем фиалками; ее любовь к цветам была страстью, и она вышла на тропинку в поисках их. Тропинка зигзагообразно вела к маленькой деревянной калитке, через которую из переулка можно было попасть в сад. Стелла нашла несколько фиалок и, оглядевшись в поисках дальнейших сокровищ, увидела букет сирени, растущий на обочине переулка.
Открыть ворота и легко взбежать по склону было импульсом момента, и она повиновалась ему; немного дальше внизу были еще более густые заросли цветов, и она пошла к ним, когда услышала звук лошади, скачущей к ней галопом.
На мгновение она была так поражена неожиданным звуком, что замерла, глядя в ту сторону, откуда он донесся, и в этот момент из-за угла вывернула лошадь со всадником и во весь опор помчалась к тому месту, где она стояла. Стелла оглянулась на маленькую белую калитку и обнаружила, что ее не было видно, и что она зашла дальше, чем намеревалась. Бесполезно было пытаться вернуться до того, как всадник доберется до нее, было время только на то, чтобы убраться с дороги. Легко вспрыгнув на берег, она встала под сиренью и стала ждать.