Страница 49 из 95
– Я мечтал жить и умереть, сражаясь за царскую династию Лагидов, – стараясь сохранять самообладание, ответил Цезарион. – Но династия пала, и я не смогу сделать ничего, чтобы ее возродить. – Юноша тяжело вздохнул и процитировал: «Не будь глупцом: увидев чью-то смерть, скажи, что это смерть, не бойся...»
– Великие боги! – вновь изумился Галл. – Ты читал Катулла?[30]
– Да, мне нравится поэзия Катулла. Что в этом плохого?
– Чтобы александриец любил латинскую поэзию? Клянусь всеми богами, вы же, греки, считаете нас варварами, у которых даже алфавита нет!
– Мне нравится латинская поэзия, как и наша собственная. Насколько я знаю, вы тоже ее любите. Ваши любовные элегии очень напоминают по духу александрийскую лирику – они полны изящества и остроумия, – с искренностью произнес Цезарион.
– Ты на самом деле так думаешь? – воскликнул польщенный военачальник, и Цезарион вдруг понял, почему пожилой центурион так настороженно посмотрел на него перед тем, как они вошли к Галлу. Военачальник был падок на лесть.
– Да, я действительно так думаю, – подтвердил он. – Особенно то произведение, в котором речь идет об измене Ликориды и о вороне. Оно достойно самого Каллимаха[31].
Эти стихи ему действительно нравились, но, по правде сказать, Цезарион был знаком с ними только потому, что любовные элегии Галла, адресованные некой Ликориде, на самом деле были посвящены артистке по имени Киферида – бывшей любовнице Марка Антония. Время от времени Антоний декламировал эти стихи на пирах, отпуская скабрезные комментарии по поводу прелестей известной особы и не скупясь на язвительные замечания в адрес мужского достоинства самого Галла. Его друзья смеялись над этими шутками. Но Цезарион, естественно, воздержался от этих замечаний.
Галл просто сиял от умиления.
– Никогда еще не встречал грека, который был бы знаком с моими стихами, если только раньше я не читал ему что-нибудь сам.
– Они заслуживают самой высокой оценки, – бесстыдно лгал Цезарион, понимая, что иначе ему не удастся вырваться из когтей беспощадного Гортала.
Губы Галла снова растянулись в улыбке.
– Ты сегодня ужинал? Может, нам стоит перекусить и выпить немного вина, если, конечно, ты хорошо себя чувствуешь? Уже который месяц мне не с кем поговорить о поэзии. Одни только прелестные музы знают, что для меня она превыше всех бессмертных божеств.
– Для меня это была бы большая честь, – с готовностью ответил Цезарион. – Мне тоже не хватает бесед с образованным человеком. Я был бы бесконечно рад, если бы меня удостоили чести быть вашим слушателем.
– Сударь! – в растерянности воскликнул Гортал. Галл в нетерпении посмотрел на него.
– Что тебе еще?
– Как прикажете поступить с другими пленниками – Ани, сыном Петесуха, и со всеми остальными?
– Отпусти их, – приказал Галл. – Нет, погоди. Нужно сначала заставить этого землевладельца из Коптоса отказаться от обвинения. Завтра же утром приведите Аристодема, покажите ему доказательства и пригрозите, что если он не уступит, то ему предъявят обвинение в измене. Как только он пойдет на попятную, отпускайте их вместе с лодкой и грузом. – Помедлив, он добавил: – Проследи, чтобы с ними нормально обращались, как с невиновными. – Галл снова повернулся к юноше. – Как хорошо, Арион, что мы с тобой встретились. Я сейчас как раз кое-что пишу... так, небольшое стихотворение, посвященное святилищу Аполлона в Гринее. Я пишу его дактилем, которым смею гордиться...
– Я с радостью вас послушаю, – с восхищением в голосе заверил его Цезарион.
ГЛАВА 8
В ту ночь Ани не сомкнул глаз. В лагере римлян не было специального места для тюрьмы, и поэтому их просто оставили возле мастерских, почти в самом центре лагеря. Их руки были связаны за спиной, а сами они были привязаны веревками за шею к вбитым в землю столбам. Ноги тоже были связаны. Так они и лежали вдевятером на жесткой земле, чувствуя каждый ушиб, – а избили их довольно сильно и во время ареста, и когда жестоко допрашивали. Ани, как главный среди них, пострадал больше всех. Всем пленникам очень хотелось пить.
Но хуже физических страданий была неизвестность. Ани думал только о своей семье и детях, вспоминая о том, как они кричали и плакали, когда пришли римляне. Снова и снова у него перед глазами вставала картина, как Серапион, надрываясь от плача, отчаянно колотил маленькими кулачками по доспехам легионера, как малыша отшвырнули в сторону и он, жалобно всхлипывая, упал на палубу. Ани видел, как брыкающегося Изидора поднял нa руки закованный в железо варвар – его лицо было скрыто под шлемом, из-за чего он походил на жука, – отнес ревущего мальчугана подальше от «Сотерии» и бросил на грязную землю.
Римляне приказали людям на соседней лодке забрать к себе детей и их няньку. Те беспрекословно повиновались. Перед тем как пришли солдаты, Ани разговаривал с соседями – четырьмя братьями, – которые показались ему достаточно приличными людьми, хотя и грубоватыми. Кажется, они торгуют древесным углем. Что римляне сделают с детьми? Что будет, когда вернутся Тиатрес и Мелантэ? Отдадут ли они Тиатрес детей? А вдруг легионеры вздумают продать их в рабство?
О всемогущие боги! О милостивая мать Изида! Нет, только не это! Сохрани и помоги сберечь Серапиона и маленького Изидора, прошу тебя, святая Изида! Я все тебе отдам, только пощади, пожалуйста, моих маленьких сыновей! Как там Тиатрес и Мелантэ? Как будут обращаться с ними те солдаты, которых оставили сторожить лодку? Вряд ли они с уважением отнесутся к ним. Они красивые женщины, и римляне не будут церемониться с женой и дочерью врага. Ани закрыл глаза, старясь отогнать от себя мучительные мысли о том, как легионеры насилуют их. Нет, солдатам должны были запретить чинить произвол, убеждал он самого себя, особенно в городе, жители которого завтра должны принимать клятву верности новому императору. Такое поведение вызовет всеобщую враждебность, а это не входит в планы военачальника. Солдаты навряд ли позволят себе обидеть Тиатрес и Мелантэ. А что до этих торговцев углем, то они тоже, судя по первому впечатлению, вполне нормальные люди. Разумеется, они отдадут матери детей. А как же иначе? Они, наверное, даже рады будут избавиться от них! Когда легионеры уводили их, нянька билась в истерике и была совершенно невменяемая.
Но что Тиатрес и Мелантэ будут делать в незнакомом городе? Как они доедут до дома? Ани пытался убедить самого себя, что римляне непременно займутся расследованием и обнаружат, что он невиновен, но в это никак не верилось. У римлян было клятвенное доказательство их вины, полученное от Аристодема, респектабельного и влиятельного грека, а оправдательную речь Ани они едва ли сумели понять. Тот свирепый пожилой центурион довольно хорошо говорил по-гречески, но, поскольку это не его родной язык, ему было сложно разобрать местный акцент египтянина. Ани изо всех сил старался говорить медленно и четко, однако это не облегчило их общение, а, наоборот, затруднило. Когда же все остальные в очередной раз начали кричать наперебой, центурион просто-напросто приказал им замолчать и больше не позволил Ани вымолвить хотя бы слово. Был бы сейчас здесь Арион. Он бы...
Неизвестно, как бы повел себя этот опрометчивый и пылкий юнец... Он мог начать сопротивляться, или сбежать, или, возможно, позволил бы им себя прикончить, так и не рассказав свою версию событий. Он мог начать обвинять Рим, открыто выражая буйное неповиновение, как тогда в Беренике. Своим поведением Арион окончательно убедил бы гнусного центуриона в том, что он на самом деле является ярым подстрекателем, и подтолкнул бы римлян принять решение об их общей виновности, а значит, и о том, что все они заслуживают смерти.
Ани закусил губу, сгорая от стыда. Все ругали Ариона последними словами. Говорили, что тот виноват не меньше Аристодема, что от него одни несчастья. Скорее всего, на нем лежит вина за какое-то тяжкое преступление, из-за которого боги отвернулись от него. Может быть, они и правы.
30
Валерий Катулл (87 – около 54 гг. до н. э.) – древнеримский поэт-лирик.
31
Килимах – ведущий александрийский поэт III в. до н. э.