Страница 114 из 134
Я не сказала никому и запретила себе даже в мыслях возвращаться к этому «ничего не значащему случаю». Поначалу было очень тяжело, и я то и дело искала взглядом зеркало, чтобы убедиться, что мое лицо не выражает ничего не нужного. Но никто ничего не заподозрил. На следующее утро я спустилась в зал вместе со всеми, была накрашена, тщательно причесана и одета. Скрывая ненормальную нервозность и дрожащие сами по себе губы, я была оживлённой, метко ответила на остроту Коннора, чем вызвала его веселый смех и одобрительный взгляд со стороны Майка. Пару раз мне удалось выставить Фреда дураком, поймав его на глупых противоречиях. Все хохотали от души, искренне считая, что я классно шучу, не догадываясь, что просто наблюдают подавленную истерику. В глазах Фреда я видела злость, но и нечто иное, что он сам вряд ли осознавал. В его глазах таился страх. Вчера, под властью алкоголя и момента, легко было давить более слабого, убеждая себя в безнаказанности, но сегодня он боялся. Того, что я заговорю. Того, чего ему это будет стоить. Меня это устраивало. Значит, он тоже будет молчать.
Все думают, я не умею врать. У меня подвижное открытое лицо и «говорящие» глаза – все эмоции сразу же отражаются, и Джуд иногда шутит, что видит, как я думаю. Именно поэтому мне удалось скрыть от всех то, в чем я признаваться не хотела. Никому даже в голову не пришло, что я смогла бы скрыть нечто подобное, скрыть хоть что-то. Но я смогла.
Долгие годы эта история была погребена так глубоко, что даже я искренне считала, что она прошла для меня даром, никак не задела. Память постепенно раскалывалась на дробные фрагменты, рассыпалась по телу, растворялась в крови, въедалась в костный мозг. Мое сознание меня защищало, стремительно размывая острые грани произошедшего, стирая подробности грубыми, топорными мазками. Через несколько недель я не смогла восстановить подробности, через месяц любая мысль о насилии гасилась мгновенно: ничего не было. Это было похоже на то, как ловишь снежинки на ладонь: за один взмах ресниц сложный узор успевает отпечататься на сетчатке и растаять, и ты так и не успел ее рассмотреть. Лишь мутные, топкие сны еще долго тревожили меня повторяющимися, жуткими картинками: лицо Фреда, нависшее надо мной, его руки, застегивающие ремень, ощущение хвойного дыхания на своей шее. Через несколько лет исчезли и они. Желтое платье я выбросила.
Первый звоночек прозвенел, когда однажды в разговоре с Глорией на тему отвратительных партнеров я хотела пошутить про Фреда – и не смогла. Мой рот тогда открылся и закрылся, не в силах выдавить ни слова. Я убедила себя, что это тоже ничего не значит.
Лишь четверть века спустя, достав откуда-то из тайников души мрачную и ужасную историю о девушке Шелене, я задумаюсь над тем, почему же обхожусь со своей героиней столь жестоко, почему причиняю ей столько боли и заставляю испытывать вину.
И ответ мне не понравится.