Страница 18 из 24
В прежние времена, когда трава была зеленее, солнце ярче, а нравы патриархальнее, матери строго следили за дочерями, чтобы те не общались с молодыми кавалерами наедине и ненароком не скомпрометировали себя. Но в салоне княгини Долли все было проще, и молодежь вскоре собралась в свой кружок. Центром его оказался диван, на котором в окружении сестер Мещерских с комфортом устроилась Люсия Штиглиц, а вокруг толпились молодые люди в мундирах и партикулярных платьях, непрерывно старавшиеся услужить своим прелестным спутницам и осыпавшие их комплиментами.
— Господин Гаршин, а почитайте нам свои стихи, — весьма некстати попросила Лиззи, явно положившая глаз на литератора.
— Просим-просим, — подхватили сестры, окончательно оконфузив молодого человека.
— Но я не пишу стихов, — возразил тот, нервно дернув головой.
— Какая жалость, — надула губки поклонница.
— Всеволод Михайлович очень скромен, — пришел к нему на помощь Будищев, пользуясь моментом, чтобы подобраться ближе к Люсии. — Но поверьте, поэзия ему не чужда!
— А вы сочиняете что-нибудь? — переключилась на него княжна Мещерская.
— Стихи, нет, — двусмысленно ответил ей Будищев, — но сочинить что-нибудь могу запросто.
— Так сочините что-либо для нас, — неожиданно попросила Люсия.
— И спойте, — тут же добавила неугомонная Лиззи.
Будь на месте Дмитрия обычный человек, он бы вероятно смутился, но моряка трудно было назвать обычным. Совершенно лишенный слуха и умения петь, он обладал четкой дикцией, прекрасной памятью и счастливой способностью нести любую чушь, оставаясь при этом серьезным.
— Только если госпожа баронесса согласится мне аккомпанировать, — с готовностью согласился он.
— Но я не очень хорошо играю, — попыталась отказаться не ожидавшая подобного поворота мадемуазель Штиглиц.
— Поверьте, я пою еще хуже.
— Отступать было некуда, и бедной девушке пришлось отправляться к роялю.
Прочие гости, явно заинтригованные происходящим подтянулись следом, и скоро вокруг Люсии с Дмитрием собралась изрядная толпа.
— А что вам исполнить? — робко спросила баронесса.
— Да что угодно, — великодушно отозвался солист.
— И как называется произведение? — осведомилась незнающая, что ждать от этой импровизации княгиня Долли.
— Девушка из маленькой таверны, — провозгласил Будищев, после чего зачем-то добавил, — музыка и слова народные!
— Как мило, — скептически покачала головой хозяйка салона, но ее никто не расслышал.
— Девушку из маленькой таверны
Полюбил суровый капитан,
Девушку с глазами дикой серны
И румянцем ярким, как тюльпан.
Полюбил за пепельные косы,
Алых губ нетронутый коралл,
В честь которых пьяные матросы
Поднимали не один бокал.
Родись Эдвард Радзинский столетием раньше, он наверняка умер бы от зависти, слушая, с каким чувством Дмитрий декламирует эти незамысловатые строки. Ошарашенная Люсия выбивала пальцами по клавишам нечто непонятное, но по странной прихоти судьбы вполне соответствующее тексту. Слушатели же, особенно их женская часть, воспринимали и то и другое более чем благосклонно, а когда дошло до трагической развязки, даже расчувствовались.
— Дмитрий Николаевич, это вы сочинили? — спросила Лиззи, вытирая текущие ручьем слезы.
— Ну что вы, — скромно отказался от авторства подпоручик. — Где уж мне, я больше по гальванической части.
— Вы были правы, это нельзя назвать стихами, — покачал головой Гаршин, но из вежливости похлопал вместе с остальными.
— Господа, это же прекрасно! — прощебетала княжна. — Ах, я всегда завидовала морякам. Они бывают в далеких странах, своими глазами видят разных людей и экзотических животных. Скажите, господин Будищев, а вы бывали в Африке?
— Увы, но дальше Каспия и Черноморского побережья Болгарии мне бывать не доводилось. Впрочем, там тоже довольно жарко.
— Вы воевали с турками?
— Да. Вместе с Всеволодом Михайловичем.
— Неужели? — удивилась девушка, в глазах которой ореол литератора только что несколько потускнел, зато ярко зажглась звезда моряка, изобретателя и, как оказалось, исполнителя оригинального жанра.
— Вы, верно, метко стреляете?
— Иногда.
— Дмитрий Николаевич скромничает, — с легкой ноткой ревности в голосе заявила Люсия. — Он вообще не промахивается!
— Ну, уж это вы хватили, — не выдержал поручик в форме лейб-гвардии стрелкового батальона, фамилию которого Будищев не запомнил. — Моряки обычно плохо стреляют.
— Всяко лучше, чем извозчики, — не подумав, ляпнул подпоручик, и хотел было прикусить язык, но стало поздно. [4]
— Что вы сказали, милостивый государь? — побелел от гнева гвардеец.
— Полно-полно, господа, — поспешила вмешаться хозяйка салона. — Не стоит ссориться по пустякам.
— Помилуйте, ваше сиятельство, — миролюбиво улыбнулся Дмитрий. — Мы с господином поручиком…
— Фон Фитингоф, — мрачно представился стрелок.
— Мы с господином поручиком фон Фитингфом и не думали ссориться. А просто хотели развлечь наших дам. Не правда ли?
— Но как?
— У вас есть двор, зимний сад или что-нибудь в этом духе?
— Да.
— Тогда пойдемте туда.
Зимним садом называлось нечто вроде оранжереи со стенами из стекла, в котором спасались от питерских морозов несколько чахлых пальм и китайских роз. Но, во всяком случае, там было просторно и светло, а поскольку день был достаточно теплый сквозь успевшие оттаять стекла, был хорошо виден двор и покосившийся каретный сарай.
— Что там у вас? — поинтересовался у княгини Будищев.
— Конюшня.
— Лучше и быть не может, — ухмыльнулся Дмитрий, взводя курок на неизвестно откуда появившемся у него револьвере.
Выйдя на улицу, он немного карикатурно раскланялся с толпившимися у окон дамами, после чего устроил маленькое представление. Сбивал выстрелами сосульки с крыши, поражал тут же нарисованные мишени, затем быстро перезаряжал барабан и снова стрелял, а под конец выбил на старой штукатурке сарая вензель княжны Китти.