Страница 26 из 43
Сколько стоит море крови
Гибралтар — городок размером с Крестовский остров. Даже странно, что за эту четырехсотметровую скалу с прилепленной к ней парой сотен домиков веками рубились мировые империи: мавры, испанцы, англичане… Море крови, океаны слез утекли в соленые воды пролива по этим кривым улочкам. Тьму-тьмущую народа положили тщеславные правители на то, чтобы стоять у Атлантических ворот. А в сухом остатке что? Лайнеры, размером немногим меньше, чем сам городок, плывут себе мимо, ни у кого не спрашивая разрешения, а бесполезные стены гибралтарских крепостей и резиденции наместников зарастают провинциальным вьюнком. Потомки свирепых завоевателей смиренно катят по узким улочкам детские коляски и прогуливают беспородных собак. И все. И никакой перспективы…
«Колесо судьбы свершило свой оборот», — сказал классик. Цена вековой резни за Гибралтар оказалась ломаным пятаком.
Сын Альбиона
В Марине-Бей стояли между необитаемым катером — справа и сорокапятифутовой гоночной яхтой — слева, экипаж которой состоял из пожилой супружеской четы. Судя по яхте, навороченной под гонку, у парочки было спортивное прошлое. Вид имели соответствующий: англичанин смахивал на персонажа Бернарда Шоу — сухой, прямой, типичный мистер Хиггинс. Под стать ему подруга — длинная, большезубая, со следами лошадиного гена у далеких предков.
Проснувшись поутру, залил, как обычно, кипятком овсянку и, пока чистил зубы, через окно наблюдал за тем, как мистер Хиггинс завтракал у себя в кокпите. Белоснежная скатерть, салфетка, столовое серебро. Вода в стеклянном графине! Хрустальный стакан! Ваза с фруктами, сок со льдом… Натуральный уголок викторианской Англии рядом с нашей российской непритязательностью. В довершение трапезы, чтобы уж совсем сразить меня высокими манерами, мистер Хиггинс плеснул в бокал портвейна, закурил сигару, отвалился на комингс и развернул газету, словно говоря: «Вот мы какие, видал-миндал?»
Ай да мистер! После такого спектакля каково мне было выходить в кокпит под взглядом англичанина с вечным своим студенческим перекусоном: овсянка, сгущенка, сыр, чай с той же сгущенкой… чистое унижение.
Сказано: «Истинный патриотизм является в дни национальных трагедий». Маленькую национальную трагедию, вероятно, пережил и я, наблюдая за трапезой мистера Хиггинса… И тогда я решил дать бой.
Осторожно, чтобы не разбудить спящего президента, я открыл ящик, в котором он хранил самые ценные личные вещи, и вынул оттуда… тряпку.
Тряпка как зеркало капитанской души
Среди прочих очевидных достоинств президента была еще и стериломания — самое невинное и довольно распространенное среди яхтсменов психическое расстройство. Многие годы страсть к стерильной чистоте президент утолял на собственной яхте. Тут процветал культ тряпок, с которыми он целыми днями ползал по яхте, вылизывая ее до лабораторного блеска. Тряпки, тряпочки, тряпицы, тряпищи всех видов и размеров были зашхерены в самых неожиданных местах так, что, где бы ты ни находился, тряпка всегда под рукой. При этом хорошим тоном считалось, когда яхтенная тряпка для пола, стола и лица — одна, ибо, цитирую президента, «Пол, стол и лицо на яхте должны быть одинаковой чистоты».
Часть своей тряпочной культуры президент успешно перетащил на «Дафнию» и, что греха таить, частично имплантировал мне, непутевому.
Но кроме тряпок общего пользования были и особые, личные президентские тряпки — пронумерованные и неприкосновенные, как депутаты Государственной думы. Чистота и качество этих тряпок позволяли бы пеленать в них новорожденных младенцев, если бы таковые появились на борту «Дафнии». Не стыдно было бы использовать подобные тряпки и в похоронной процессии, поместив на них ордена усопшего. Одну из этих элитных тряпок я и похитил из президентского рундука, после чего надел свои лучшие очки, свежую майку и пошел в кокпит защищать честь Родины.
Как я защищал честь Родины
— Моонинг…
— Моонинг, — с улыбкой ответил мистер Хиггинс. Выпустил клуб дыма и добавил: — Привьет!
Я вместо скатерти раскатал по столу президентскую тряпку и принялся накрывать завтрак. Никаких бумажных пакетов, никаких консервных банок, никакой разовой посуды. Хлеб вынул из целлофана и, отыскав на яхте сувенирную разделочную доску, первый раз за все путешествие положил на нее — пусть думает, что мы привержены стилю кантри. Вместо привычных кружек выволок непрактичное стекло, припрятанное для парадных мероприятий.
«Жаль, салфетки не во что поставить… Впрочем, если понадобится, вытру рожу платком», — решил я.
Ел, мысленно оценивая себя со стороны глазами англичанина как цивилизованного русского яхтсмена, о существовании которых мистер Хиггинс небось и не подозревал.
«Кого они видели? — рассуждал я. — Завравшихся политиков да бандитов, выдающих себя за предпринимателей, которые носятся как оглашенные на катерах по европейским курортам. А тут вполне цивилизованный старикашка на породистой шведской яхте… То-то удивляется мистер.
В этот самый момент, когда я, можно сказать, уже почти отстоял честь русского флага перед заносчивым британцем, из каюты вышел заспанный президент и, увидев любимую тряпку в роли скатерти, остолбенел.
— Это же моя тряпка! — возмутился он. — Как она тут оказалась?..
Делая знаки глазами, я пытался успокоить товарища, но президент закипел как чайник.
— Совсем сбрендил! Зачем тебе скатерть? Где ты видел скатерть на яхте?
— Вон у соседа-англичанина…
— Да пошел он в жопу, этот англичанин!.. — закричал президент.
По счастливой случайности в это время на взлетную полосу начал выруливать «боинг», ревом двигателей заглушая непечатную брань, поэтому мистер Хиггинс видел лишь наши шевелящиеся губы и то, как решительными движениями президент выдирал скатерть из-под сервировки.
Что подумал о нас подданный британской короны?.. Когда «боинг» взлетел и восстановилась тишина, на месте англичанина дымился лишь окурок сигары.
Вечером какие-то американцы устроили пати (пьянку по-нашему) прямо на бонах. Мне с президентом тоже совали разовые стаканчики с копеечным вином из бумажных пакетов, но мы вежливо отказались. А мистер Хиггинс, с покрасневшим носом, в обнимку с Лошадкой, керосинил как сапожник. Напился и перестал быть похожим на героя Бернарда Шоу.
— Гуд найт!
Альмери-Мар
В штилевой тишине, на утренней зорьке зашли в Альмери-Мар — одну из самых больших марин на Средиземном море. На стоянках, в лабиринтах искусственных бухт, покоилось больше тысячи яхт: все европейские флаги, без числа американских… поскрипывая кранцами, возле офиса стоял тяжелый двухмачтовый австралиец.
«Неужели в таком „Вавилоне“ не найдется хоть одной русской посудины?» — подумал я.
Покупая в офисе плацкарту на стоянку, спросил у клерка.
— Рашен бот? — пожал плечами клерк и открыл канцелярскую книгу.
Пошелестел страницами, озабоченно помычал в кулак и выдал информацию: на стоянке номер 542 уже несколько месяцев стоит яхта, принадлежащая русскому гражданину по имени Максим — первый русский яхтсмен за три месяца плавания!
Утро ушло на стояночные хлопоты: стирка, просушка, покупка продуктов… К полудню воздух раскалился до сорока градусов в тени и жизнь в марине замерла. Магазины закрылись, на ремзоне прекратился душераздирающий визг пилы — началась сиеста. Обнаженный президент, грустный, лежал на койке и мечтал о питерском дождике. На предложение сходит к соотечественнику отрицательно покачал головой.
— Зачем?
— Познакомиться.
— Зачем?
— Поболтать. Ностальгию смягчить.
— Нет, — слабо сказал президент. — В таком климате с ностальгией бороться бесполезно.
Средство от ностальгии