Страница 15 из 16
Наколка. Крест. Одна перекладина – казацкая шашка, другая – свернутая нагайка. Снизу сизые буквы: «Г.П.» Бежит по загривку холод. Лисицын знает, что это значит: «Господь простит».
Сейчас прикажи его сотне засучить рукава – у половины такая наколка будет. Командование не одобряет, но хлопцы бьют себе все равно: боевое крещение отмечают. Из тех казачьих традиций, которые не сверху засеиваются, а, как сорная трава, сами растут.
Казак. Убитый. В этом поезде.
Тогда Лисицын заходит в вагон глубже – шевелит мертвецов сапогом. Оборачивает одного из них к себе лицом, другого… Жуткие какие хари.
– Ну что там, Юрий Евгеньевич? – кричат снаружи.
Еще один с наколкой. Тоже молодой, обросший щетиной, с голым задом и с солдатским жетоном на шее. Почему он тут без порток… Лисицын наклоняется к убитому – дырка во лбу запеклась, – снимает жетон.
«Отд. Каз. 19 бриг. Макаров А.Н.»
Отдельная казачья девятнадцатая.
– Ваше благородие!
– Да живой, живой! Поди сюда кто-нибудь… Задорожный!
Отдельная казачья девятнадцатая – это ведь из нее набирали Кригову бойцов для его экспедиции. То есть…
Задорожный подходит нетвердо, ошалело оглядываясь по сторонам.
– Давай-ка хлопцев сюда. Будем выгружать отсюда людей. Тут наши есть, из девятнадцатой. Их всех отдельно складывай, назад повезем, мамкам.
Впереди этих вагонов еще шайтан знает сколько. Работы до вечера. Вагон за вагоном, за вагоном, анфиладой, и в каждом вот такое. Голова кружится от тяжелого воздуха, сладкого от прелой мочи и занимающегося тления. Но надо будет эту работу сделать.
– Своих мы точно достать должны… И живых ищите!
Он, шатаясь, выходит в тамбур. Думает, что без выживших им тут не разобраться. Не понять без свидетелей, что на Ярославском посту произошло. Может же так случиться, что кто-нибудь в этом поезде уцелел? В Великую Отечественную, вон, люди в расстрельных рвах по нескольку суток под трупами лежали, недоубитые, а потом выползали все-таки и жили дальше.
Сашка точно должен выбраться из такого замеса. Замес, конечно, серьезный, но Кригов – со стальным сердечником человек, его так просто не сомнешь.
Лисицын выползает на улицу, на воздух.
Кригов, Кригов. Не оправдал ты, выходит, брат, высочайшего доверия. Вот твои люди лежат, расстрелянные. Ты и не выезжал, значит, за Волгу? Как же такто? Кто с вами так и за что? Неужели комендант этот, Пирогов? Да как! Как казачью полусотню он смог бы положить? Если только предательством?
Казаки забираются в поезд. Выбивают вагонные двери, выпускают тяжелый дух наружу. Принимаются за работу, крестясь. Лисицын стоит, отупело глядя на то, как вдоль поезда начинают выкладывать цепочкой трупы. Кого-то мутит, кто-то матерится. Ищут живых. Все нехотя, все медленно, надеясь, что подъесаул передумает сейчас и отзовет их.
Ты не можешь, Сашка, среди мертвых быть. Ты должен быть среди живых. Мы с тобой еще на моей свадьбе гулять будем. Это ведь ты мне приказал жениться на моей балерине, так что уж будь любезен, окажись живым.
Дальше думать нечего: Сурганов, похоже, как раз такое в виду и имел. Увидишь что странное – возвращайся сразу, докладывай.
И судьба казачьей экспедиции вроде бы тоже прояснилась: вот она, экспедиция, на пассажирском поезде прямо в преисподнюю отъехала.
Но надо тут еще осмотреться все-таки. Сурганов точно пристанет, что да как. Точно будет. Сам сказал сразу обратно, и сам же пристанет. Не за тем его в подъесаулы поднимали, чтобы он тут обделался и домой поскакал.
Лисицын обходит поезд кругом, забирается в кабину. Кабина лежит на боку, выглядит изнутри как квартира после землетрясения: какие-то чайники в ней валяются, свитера какие-то, кастрюльки… Шайтан пойми. Карт нету, журнала бортового нету, вообще никаких нет записей. Четки с крестиками висят на ветровом стекле криво, с ширпотребных иконок какие-то смуглые святые зырят лупоглазо, больше ничего. Богомольцы, сука.
Он проходит глубже, пинает склянки, кастрюли, банки какие-то… Нагибается, поднимает одну – тяжелую запаянную жестянку. Подносит к глазам, читает маркировку: «Останкинский мясокомбинат». Знакомая банка. Тушенка. У них у самих такие с собой – провизия. Лисицын взвешивает в руке килограмм мяса. Это Сашкино. Тяжело.
Закуривает. Осматривает осоловело сквозь тепловозные окна территорию поста. Белые кирпичные зданьица, гаражи, мастерские. Из окон сквозняк занавески наружу выдувает. Не крепость это никакая, не острог. Обычный двор в обычном русском захолустье, за бетонным обычным забором. Охранять им было тут границу не от кого, нападений они никаких не ждали… А уж бун товать… Какой, к лешему, бунт? Это что угодно, но не бунт.
В окне стоит Жилин, машет, зовет спуститься. Лисицын выглядывает наружу. – Мы тут нашли… Юрий Евгеньевич… Кое-что.
По жилинскому лицу понятно, что находка не из приятных – и то, как он мямлит, заставляет Юру уже и самого начать догадываться, что именно обнаружили.
– Вот.
– Это не он, – сразу говорит Лисицын, а умом понимает: это он.
Лежит Саша Кригов с разбитым лбом и сломанным носом, изрешеченный пулями, с распахнутыми глазами, смотрит и на Юру, и мимо него куда-то, может быть, самому Богу в глаза. Смотрит без страха, без ненависти… Коровьим таким взглядом. Покорным.
– Жетон вон, как не он-то?
– Та иди на хуй со своими жетонами, Жилин!
Юра становится рядом с Сашкой на колени и закрывает ему глаза. Поспи, Саш, отдохни. Поспи.
Я не хотел, чтобы ты умирал, Саш. Бывало, думал – это я сейчас на твоем месте должен оказаться, я! Потому что тяжелей служил и больше заслуживал. Я должен был вместо тебя первым в подъесаулы быть произведен! И Государь первым приметить должен был – меня! И в экспедицию эту за Волгу – меня отправить! И вот как вот… Вот как вот это?
Я не просил тебя умирать. Ты сам за меня умереть решил.
Он крестит Кригова и целует его в разбитый лоб, не брезгуя.
Задорожный и Жилин смотрят на него оба странно – стоят над ним, сволочи, нет чтобы отвернуться.
– Та что вы пялитесь-то?! Так! Наших, значит, грузим к нам туда, как я и сказал. Вернем хлопцев до дому.
– Тут это, Юрий Евгеньевич… – откашливается Задорожный. – Тут среди убитых… Такие людишки странные… В химзащите.
– А?! – Лисицын не слышит их, думает о своем.
– В химзе, ну. В респираторах. И на локомотивах кресты эти… Вроде бы врачебные все-таки.
– И что?!
– А если это… Ну… Больные они если? Все?
Лисицын обалдело глядит на уснувшего Кригова. Утирает губы.
– Чем больные?
Жилин и Задорожный переглядываются.
– Да хоть сифилисом, – шутит Задорожный.
Лисицын поднимается с колен. Отряхивает полы шинели. Смотрит на мертвых бойцов, выстроившихся рядом с мертвым командиром. На снулых гражданских.
– Вы идиоты, что ли? Где у них там… Язвы, я не знаю… Что-нибудь! Все нормальные… Вы чумных видели? Холера? Что? Все были… здоровыми. Если переломов не считать и пулевых…
– А чего тогда на поезде кресты?
– Не медицинские это кресты! Там же ж вон – молитвы по кругу! Вы-то хоть читать умеете, лапти?! Это Михаила Архангела крест! Тоже красный.
– Так точно, – говорит Жилин.
– И кто это тогда? – опустив глаза, как бы у Кригова спрашивает Задорожный. – Что за поезд?
– Кто… Кто! Там была же эта история, с иконой! Чудотворной. Которую на мост выносили. Икона Михаила Архангела. После чего наступление мятежников… Захлебнулось. Не было у вас в учебке ее, что ли? Ну?!
– Ну что-то такое… – бурчит Задорожный. – Сам Михаил Первый Геннадьевич. Или он с вертолетом облетал?
– Ну вот… Это, может, культ местный какой-то…
– А с нашими-то что?
Лисицын сжимает и разжимает кулаки.
– Да откуда мне знать! Откуда мне-то знать?!
В подъезде тоже кровь, тоже тела.
Люди с разбитыми головами, с вывихнутыми ногами, с оторванными ушами. Лисицын поднимается по лестнице, в руке «стечкин». Квартиры брошены впопыхах, двери нараспашку. Какой это бунт? Тут все против всех, человек против человека, без разбора, зверь против зверя.