Страница 18 из 47
С тех пор утекло слишком много разной воды.
– Ответчик, что вы можете пояснить по существу поступившего заявления? – В строгом костюме, темно-синем галстуке, очках в массивной оправе, говорящий казенными фразами Стас Глазов выглядел другим человеком.
Непривычный процессуальный статус вызвал у Михи скованность, у него запылали уши.
– Я… кхм… – От волнения еще и в горле запершило. – Я, это самое, не хочу разводиться. Я намерен сохранить семью.
– Истица, вы настаиваете на своем заявлении? – Глазов обратился к Татьяне.
Та сидела с прямой спиной и профессионально строгим выражением лица. Губы ее были поджаты, волосы собраны на затылке в пучок. Михе бросилось в глаза, как она осунулась и подурнела за последнее время.
– Настаиваю, – ответила односложно.
– Ситуация, к сожалению, уважаемый суд, зашла слишком далеко, – Боровая состроила гуттаперчевую гримасу, означавшую, вероятно, высшую степень озабоченности. – Мы не будем занимать время многоуважаемого суда перечислением примеров негативного поведения ответчика в быту. Моя доверительница, Татьяна Валерьевна – педагог с большим стажем, человек в высшей степени порядочный. Но и она исчерпала весь свой потенциал для сохранения института брака…
– Таня, – хрипло выдавил Маштаков, – мы чего, сами не сможем поговорить, без этой…
У него едва не вырвалось: «балалайки».
– Ты со мной не разговариваешь, – метнула глазами молнию Татьяна.
– Суд дает сторонам месяц для примирения, – объявил Глазов и тут же, сменив тон, продолжил по-приятельски: – Ребят, ну чего вы, в самом деле, а? Столько лет вместе прожили. Девчонки у вас такие хорошие…
Миха выскочил на крыльцо суда, бросил в рот сигарету, сжал подрагивавшими губами фильтр, прикурил у истомившегося от исполнения непосильных служебных обязанностей пристава. Не успел он сделать и пары затяжек, как из здания вышла Татьяна, на ходу застегивая пальто. Маштаков размашисто отбросил в сторону, на газон дымившуюся сигарету и шагнул навстречу жене. Следовавшая за Татьяной адвокат Боровая удивительно ловким маневром, невзирая на годы, обогнала свою доверительницу и оказалась между ней и уже открывшим рот для первой фразы Михой.
– Татьяна Валерьевна, – Боровая пытливо заглянула в лицо клиентке, – мы сейчас идем ко мне в консультацию. Не забыли?
– Она вас догонит, Ираида Ароновна, – из последних сил сдерживая себя, произнес Маштаков.
Боровая осторожными шажками спустилась вниз по ступеням лестнице, обметанным первой наледью.
– Хочет еще с тебя денег снять, – большим пальцем ткнул в сторону адвокатессы Миха. – Зачем ты ее наняла? Что ли мы сами не можем разобраться?
Татьяна молчала, на щеках ее пятнами рдел румянец.
– Прости меня, пожалуйста, – Миха виновато склонил голову, – я больше так не буду.
Татьяна коротко, неестественно хохотнула:
– Ты как маленький ребенок, Маштаков. Супом облился, и прощенья у мамки просишь.
– Татьяна Валерьевна! – с укоризною напомнила о своём присутствии Боровая.
– Я пойду, неудобно… – Татьяна дотронулась до руки мужа.
Прикосновение оказалось неожиданным. Миха вздрогнул, будто от щелчка статического электричества.
Вечером на кухне, за закрытой дверью, состоялся принципиальный разговор. Маштаков, понуждая себя глядеть в лицо жены, произносил неуклюжие слова прощения. Впервые он признался вслух, что не в состоянии в одиночку справиться со своим недугом. Что когда он берется за стакан, он перестает принадлежать себе. Просил помочь ему, едва слышно говорил, что больше он никому не нужен.
В итоге Татьяна согласилась, сказав: «Давай попробуем».
Помолчала и добавила веско:
– В последний раз.
Ставить точку в каждом разговоре с супругом было для неё принципом. Обычно не выносивший подобных проявлений эмансипации Миха в этот раз покорно смолчал.
На домашнем фронте установилось затишье, достаточно, впрочем, напряженное. Маштаков продолжал по утрам гладить себе рубашки и брюки. По вечерам долго задерживался на работе. Спали они с женой порознь. По большому счету он пребывал в положении квартиранта. На ум Михе не раз приходило: «Почему у других людей дома – тыл, а у меня – передовая?» Поэтому он не стал спорить против новогоднего дежурства. Не придется играть в самый домашний праздник и меньше риска споткнуться. Он зарекся даже от фужера шампанского под бой курантов на Спасской башне.
Размышления про дела домашние увели в сторону от мыслей про двойное убийство.
Привстав на носках, Маштаков поддел ногтями перекосившуюся форточку и потянул её на себя. В тесное прокуренное помещенье вместе с порывом морозного свежего воздуха ворвался нарастающий вой троллейбуса, разогнавшегося на отрезке между двумя светофорами.
Михин взгляд переместился на стену над рабочим местом старшего группы по тяжким – майора Титова, более известного, как Тит Рыжий Ус. Простенок украшал коллаж, труд многих лет напарника. Один из исполненных на лазерном принтере плакатиков гласил: «Кто к нам на работу придёт, тот от неё и сдохнет!». Другой слоган, прикреплённый пониже, констатировал: «Дай дураку хрен стеклянный, он и его разобьёт, и руки порежет!». Еще была один, призывающий к трудовым подвигам: «Лучше брюхо от пива, чем горб – от работы!». Мудрые изречения перемежались фотографиями живых и мертвых бандитов, а также их боевых подруг. В честь наступающего праздника Тит кнопкой пришпандорил сбоку прикольную цветную открытку. Бородатый, стриженый под ноль Дед Мороз с красной пройдошистой физиономией настежь распахнул полы короткой, похожей на бушлат шубейки. Под шубейкой обнажилось голое тело. На плечах Деда Мороза красовались татуированные воровские звезды, на груди синела надпись: «С Новым годом!».
«Авторитетный дедок», – улыбнулся Маштаков.
Левее новогодней открытки на пожелтевшей чёрно-белой фотке с неровно отломанным углом стояли в обнимку Петруха Калинин и Рома Зябликов. Молодые, дерзкие, в китайских спортивных костюмах «Адидас» с двойными лампасами. Имеющий склонность к систематизации в работе Титов снабдил снимок подписью: «1988 год. Братки Зябликов и Калинин. Сидят».
Миха взял синий фломастер, зачеркнул последнее слово и написал сверху печатными буквами: «Лежат». Написал и тут же пожалел. Лёха, ревностно относившийся к своему наскальному творчеству, непременно будет ругаться.
9
31 декабря 1999 года. Пятница.
09.00 час. – 10.00 час.
На подоконнике заверещал бордовый телефон внутренней связи. Маштаков добрался до него, поднял трубку. Заступивший с утра дежурный Медведев сообщил, что пятнадцать минут назад он заштамповал заявку как раз по профилю группы по тяжким преступлениям.
– На Абельмана Дед Мороз напал на женщину, хотел в рот дать, насилу она отбилась.
– Владимир Николаевич, кончай хлестаться. Зачем Деду на наших баб нападать? У него Снегурочка есть.
– Не знаю, может, разнообразия захотелось. – Медведев отличался рассудительностью, непросто было понять, когда он шутит. – Короче, заявительницу я в дознание определил, чтоб опросили. Сходи, вникни в курс дела и выдвигайся на Абельмана. Посмотри там, за что можно зацепиться.
Миха захватил записную книжку, распихал по нагрудным карманам ручку, сигареты, зажигалку, захлопнул дверь и двинул на третий этаж, в отделение дознания.
В направлении кабинета начальника уголовного розыска вразвалку шагал замначальника ИВС по режиму и оперативной работе Капустин. Его крупногабаритная фигура заслоняла свет от единственного окна в конце коридора. Капустин нёс объемистый пакет. Он вывернул с лестничной площадки и Маштакова не заметил.
Ступая на носки, Миха неслышно догнал его, нагнулся и с обеих сторон шлепнул ладонями по пакету. Блямкнуло стекло.
– Что это у вас, товарищ майор? – густым басом спросил Маштаков.
Капустин повернулся на голос как волк, всем корпусом. Увидев Миху, осклабился. Под дремучими запорожскими усами завиднелись темноватые зубы.