Страница 44 из 120
А для Джона-младшего начинались как раз неспокойные дни, потому что он, вылупившись из домашнего кокона, расправил хилые крылышки и попробовал полетать — поступил в колледж. Изначально он по примеру кузена Уильяма планировал учиться в Йельском университете: сдал вступительный экзамен, даже подобрал себе комнату, но потом один священник ему сказал, что в Йеле правит бал великосветская тусовка. (Там, кстати, учились сыновья Вандербильта). Для другого юноши из далеко не бедной семьи это был бы лишний плюс, но только не для Джона. Он решил посоветоваться с Уильямом Рейни Харпером: «Будучи по природе своей немного застенчивым (прошу прощения за личные оценки), я трудно схожусь с людьми, и пекущиеся о моём благе боятся, что, если я отправлюсь в Йель, к совершенно чужим мне людям, я “потеряюсь в толпе”, так сказать, и по большей части буду оставаться один, вместо того чтобы обзавестись связями в обществе, которые мне крайне необходимы». В итоге он выбрал колледж Брауновского университета в Провиденсе, штат Род-Айленд, президент которого Бенджамин Эндрюс был баптистским священником и политэкономистом. Во время Гражданской войны, при осаде Петерсберга, Эндрюс потерял глаз и заменил его стеклянным, поэтому его взгляд производил на собеседника довольно необычное впечатление. Джону-младшему импонировали духовное рвение и острый ум Эндрюса, а однажды услышанные от того слова глубоко запали ему в душу: «Рокфеллер, никогда не бойтесь отстаивать свою позицию, когда знаете, что правы».
В первом же письме домой Джон уверил маму и бабушку, что у него всё хорошо, он уже ходил на молитвенные собрания, а «бабушке будет интересно знать, что в классе есть трое цветных». Он начал преподавать в воскресной школе при баптистской церкви в Провиденсе, и отец с облегчением похвалил его за нравственность и религиозность. Джон записался в хоровое общество, на курсы игры на мандолине и в струнный квартет, где состояли и девушки. Всем этим занятиям он старался найти благопристойное обоснование — например, писал матери, что пение в хоре придаст ему уверенности и научит вести себя на публике непринуждённо, а ведь ему наверняка придётся в дальнейшем быть на виду. Пока с этим были проблемы. «Если кто-то делал мне замечание, я замыкался, как ракушка; я был не очень-то учёным, но всегда старался изо всех сил и не любил упрёков», — рассказывал Джон позже. Ему нравилось изучать экономику и социологию, и мысли Эндрюса о более справедливом распределении доходов находили отклик в его душе. «Разве можно смотреть на миллионы трудящихся, чья жизнь — бег в колесе, постоянная работа, к которой их подталкивает суровая нужда... не загоревшись желанием произвести революцию в условиях их существования, внедрив систему раздела прибыли?» — написал он в студенческой работе.
В быту он по-прежнему придерживался баптистского аскетизма: не пил, не курил, не играл в карты, не ходил в театр, даже не читал воскресных газет. Когда к нему приходили однокурсники, он угощал их крекерами с какао, делая уступку только в одном: разрешал курить в своей комнате. Вскоре по кампусу уже ходили анекдоты о Рокфеллере: как он размачивал две склеившиеся почтовые марки стоимостью два цента, как сам гладил себе брюки и пришивал пуговицы, латал посудные полотенца. По примеру отца он записывал в книжечку все свои расходы, в том числе на букеты для девушек, на пожертвования в церкви и на покупку карандаша у бродяги. «Он сказал мне, что отец готов предоставить ему столько денег, сколько он попросит, но настаивает на аккуратном отчёте за каждый пенни», — вспоминал позже один приятель Джона по колледжу. А другой рассказывал, что девушки из Провиденса много смеялись над тем, как Джон Рокфеллер-младший, угостив их содовой, записывал расход в свою книжечку, не отходя от киоска. «Вот идёт Джонни Рок, смердящий добродетелью и без единого неискуплённого греха!» — глумились греховодники из кампуса.
Строгий к себе, Джон вовсе не был непримиримым в отношении других. «Здесь есть люди самого разного сорта, которые смотрят на жизнь, долг, наслаждение и загробную жизнь совершенно иначе, — писал он бабушке. — Мои мысли и представления во многом меняются, я считаю. Теперь я меньше придерживаюсь буквы закона и больше — его духа». Его избрали старостой курса, и он сумел убедить однокашников не напиваться за общим ужином. А когда они отправились в традиционную холостяцкую поездку в Ньюпорт, Джонни согласился, чтобы они захватили с собой пиво, но предотвратил пьяный дебош. «Дорогой Джон, — писала ему мать, — ты был нашей гордостью и утешением с самого дня своего рождения, но никогда ещё мы не были так благодарны за такого сына, как теперь: глаза твоего дорогого отца наполнились слезами радости, когда мы читали твоё письмо; он просит передать тебе, что он горд и счастлив».
Его сёстрам не удалось испытать прелестей вольной студенческой жизни; они по-прежнему томились в безвоздушном пространстве баптистских ограничений и семейных предрассудков. Бесси не помогло даже замужество, и в конце 1893 года ей вместе с 21-летней Эдит пришлось отправиться в Филадельфию — пройти курс лечения в клинике ортопедических и нервных заболеваний Сайласа Уэйра Митчелла (1829—1914) — «отца неврологии», психиатра, токсиколога, поэта, романиста, покровителя художников и знаменитости американского и европейского масштаба.
Современники сравнивали Митчелла с Бенджамином Франклином. В 1887 году Зигмунд Фрейд написал рецензию на его книгу «Лечение некоторых форм неврастении и истерии» и перенял у Митчелла метод электротерапии, а также релаксации. Митчелл считался специалистом по женским нервным заболеваниям и для лечения полностью ограждал своих пациенток от внешнего мира, запрещая общаться и даже переписываться с родственниками. Писательница-феминистка Шарлотта Перкинс Гилман обличила этот метод в своём самом известном рассказе «Жёлтые обои»: женщина, запертая в четырёх стенах и лишённая возможности заниматься какой-либо физической или умственной деятельностью, скорее сойдёт с ума, чем излечится. Впоследствии «лечение отдыхом» было испробовано на другой писательнице — Вирджинии Вулф, которая тоже его не оценила. Но Рокфеллер, единственный раз навестивший своих дочерей в феврале 1894 года, горячо одобрил программу релаксации, массажа, хорошего питания и электрической стимуляции мышц. Бесси такое лечение вроде бы действительно пошло на пользу, но Эдит потом пришлось долечиваться в коттедже на озере Саранак, штат Нью-Йорк.
В то время Рокфеллер, возможно, и сам был бы не прочь отрешиться от мира, думать только о хорошем, но ситуация не позволяла расслабиться. Весной сорокалетний мелкий бизнесмен из Огайо Джейкоб Кокси, член Народной партии, организовал марш на Вашингтон с целью заставить правительство решить проблему безработицы. 25 марта 1894 года сотня манифестантов выступила из Массилона, штат Огайо, и прошла через Питсбург и Хомстед в Пенсильвании, постепенно пополняя свои ряды. Официально они называли себя «Армия братства во Христе», но в народе за ними закрепилось название «Армия Кокси», от которой позже отделились «армии» других «военачальников». Большинство протестующих были безработными железнодорожниками, винившими в своих бедах железнодорожные компании, денежную политику Кливленда и чрезмерные тарифы на перевозки. 21 апреля Уильям Хоган и пять сотен его последователей погрузились в поезд на дороге «Нозерн Пасифик» и отправились в Вашингтон. Поддержка, которую оказывали им по дороге, помогла им справиться с правительственными чиновниками, пытавшимися их остановить. Только возле Форсайта, штат Монтана, им преградили путь войска.
Одиннадцатого мая в городке рабочих пульмановских компаний в Чикаго в ответ на сокращение жалованья при сохранении прежней платы за жильё вспыхнула стихийная забастовка. Джордж Пульман считал городок, названный его именем, образцовым, однако жители его мнение не разделяли: рабочие не могли получить в собственность дома, в которых жили, плата за газ и воду была слишком высока, компания вмешивалась во все их дела. Забастовщики прекратили обслуживать все железнодорожные составы, в которых был хотя бы один пульмановский вагон; в определённый момент благодаря профсоюзам бойкот затронул 27 штатов и 250 тысяч рабочих. Саботаж принёс убытки в 80 миллионов долларов, при подавлении мятежей погибли три десятка человек. Наконец, президент Кливленд вновь привлёк войска, и 20 июля протестное движение было подавлено. В качестве некоей уступки через шесть дней был принят федеральный закон о праздновании в первый понедельник сентября Дня труда — в ознаменование вклада рабочего движения в мощь и процветание страны. Вообще-то этот праздник существовал в штате Орегон ещё с 1887 года, но теперь его должны были отмечать все. В сентябре Рыцари труда вышли на первый парад в Нью-Йорке.