Страница 18 из 25
Платон говорил вдумчиво, как будто что-то планировал важное.
– Ну если ты так решил, то уговаривать не буду, – сказал Малинин. – Давай, Платон, выпьем за будущее: Бог есть и он не поругаем, как бы эти новые анархисты не хотели этого – даже если и придет их время, то оно будет не навсегда. А так, если хочешь знать мои пожелания тебе: уезжай из России. У тебя есть жена, есть сын – тебе нужно думать о них…
– Ты меня гонишь на чужбину, отец? – горько усмехнулся Платон. – Нет, я никуда не уеду. Один раз я послушался чужого совета и увез Катю в Ниццу, а потом там и похоронил ее. Нет! Жизнь – сон…. Если пришло время умирать, так уж на своей земле…. От кого мне бежать? От своего родного брата?
– Даром что брат, а морда, прости меня Господи, у него сама что ни есть каторжанская – разве ты не видишь? Он и подобные ему сейчас попробовали человеческую кровь, и уже их не остановить. Мне в этой жизни терять нечего: я вот за Матвейку беспокоюсь, – старик опустил голову и так просидел минуты три, вздыхая и качаясь всем телом, словно бы совершенно опьянел от небольшого количества коньяка.
Долго еще Петр Кириллович рассказывал невеселые истории, произошедшие в округе за последние полгода. Платон за все это время слушал своего бывшего тестя молча, погруженный в свои мысли, но при этом стараясь делать вид внимательного слушателя. В какой-то момент стало резко темнеть за окном.
– А Матвейко, смотри-ка, Платон, уснул, – тихо прошептал Петр Кириллович, глянув за перегородку. – Что ж так потемнело?
– Это от твоих мрачных историй свет стал меркнуть, – прошептал шутливым тоном Платон, и сам испугался своих слов.
– Типун тебе на язык, – замахал на него рукой, улыбаясь, Малинин и поглядел в окно. – Вчера дождь все собирался и так и не соизволил начаться, сегодня чуток поплевался и перестал, а сейчас точно ливанет! Смотри-ка, Платон, какая туча с юга идет. Словно бы сейчас не конец сентября, а начало июня – видимо, гроза будет. Дай, я тихонечко поглажу волосы у внучка, и можешь проводить меня. Пустые короба мои вынесешь, ладно?
Выходя вместе с Петром Кирилловичем из дома, Платон чуть задержался, когда гость перешагнул через порог, и кинув вслед ему: «Я сейчас», – он быстро опорожнил один из холщовых мешков с провизией на диван, потом выхватил из-за печки свой саквояж и, открыв его, переложил оттуда жестяной, запаянный наглухо со всех сторон, увесистый короб и переложил его в мешок. Затем он захватил в одну руку два берестяных короба, а под мышку засунул мешок с жестяным коробом и вышел из дома, глянув напоследок на мирно спящего сына.
Выйдя во двор, Платон весь свой груз, включая свой мешок с таинственным коробом, положил в повозку мельника и быстрым шагом двинулся открывать ворота. Когда, ведя за узды своего коня, Петр Кириллович вышел за ворота, уже стал снова, как днем, накрапывать небольшой дождь. Платон в это время неуловимым движением аккуратно переложил из тарантаса за забор своего переднего сада свернутый в мешок короб и немного растерянно подошел прощаться со своим гостем.
– Еще солнце не село, а стало темно, словно уже наступила ночь, – сказал, не находя слов на прощание, Петр Кириллович.
Платон крепко обнял своего бывшего тестя и троекратно поцеловал его.
– Что ж ты, сынок, прощаешься со мной так, словно никогда больше не увидимся, – сказал Петр Кириллович, украдкой смахивая выступившую слезу. – Завтра утром я с рассветом буду у тебя, учти! Буду стучаться в окно и разбужу! – Малинин осекся и продолжил, – может, все же поедем ко мне, а? Что-то неспокойно мне от этой черной тучи стало.
– Ну что ты беспокоишься, отец? Вот Матвей умаялся и спит – как я его сейчас разбужу? Ты давай поезжай – сейчас дождь пойдет.
Платон постоял, глядя вслед Петру Кирилловичу некоторое время, затем медленно оглянулся вокруг и, дойдя до углового столба забора сада со стороны околицы, завернул за него в сторону от дороги и, словно вор, залез в свой же сад, прислушиваясь к каждому шороху и озираясь вокруг.
Опасения Петра Кирилловича вполне оправдались: через полчаса, может чуть больше, пошел сильный дождь, и даже не дождь, а настоящий летний ливень с громом и молниями. Сильный ветер, сопровождающий грозовой фронт, своими порывами в мгновение ока словно бы снял и разорвал в клочья осенний наряд деревьев, разметав желтые и багряные листья по всему пространству над землей. Прошло с полчаса после начала бури, когда в дом, весь вымокший до нитки, вошел Платон. Он с беспокойством глянул за перегородку и в свете вспыхнувшей на мгновение молнии увидел, как маленький Матвей, умаявшийся за весь день, спит как ни в чем не бывало. Платон спокойно вздохнул, зашел на кухню и, сев перед теплой печкой, снял мокрые сапоги с прилипшими к подошве кусками глины. Он уставился на эти куски грязи и долго смотрел на них, словно бы изучая. Затем он соскреб лучинкой тщательно все комочки и, найдя какую-то тряпку возле опечья, вытер все следы грязи на сапогах. Пока он проделывал операции по очистке обуви, с него возле лавки натекла порядочная лужа. Не обращая на это никакого внимания, погруженный в свои тревожные мысли, Платон снял с себя всю одежду, оставшись при этом совершенно голым, и развесил ее на двух жердинах возле лежанки печи, тихо сдвинув лежащие на них ухваты и кочергу в сторону. На цыпочках сходив в зал, он занес объемный кожаный кофр и, достав оттуда сухое белье, переоделся и через небольшую дверцу зашел с другой стороны прямо в спальню, где все также умилительно спал Матвей. Платон очень аккуратно сел на кровать так, что железная кровать с сеткой даже не скрипнула, и тихо улегся рядом со своим сыном. Он погладил Матвея по голове, затем перевел взгляд на светящуюся точку лампадки и долго смотрел на лик Спасителя, вспоминая свою прошлую жизнь. Платон даже не заметил, как заснул. Ему снилось, что они все вместе: Ксения рядом с ним, Матвей сидит на шее – идут по тропинке через поле с цветущими подсолнухами. Все вокруг дышало теплом и счастьем до такой степени, что никто не хотел нарушать этот сладкий покой, и оттого они шли и молчали. «Папа, смотри, там какой-то большой костер горит!» – вдруг вскрикнул Матвей и стал теребить его за волосы, пытаясь привлечь его внимание. «Где, сынок, ты видишь костер? – засмеялся Платон, пытаясь ухватит за ручку Матвея. – Тут, видишь, одни подсолнухи до горизонта». Тут Платон похолодел от ужаса – на шее сына не было! «Неужели я его уронил?» – подумал Платон и, хотел было обратиться к Ксении, но ее тоже не было рядом. «Папа, папа, там какой-то большой костер горит!» – снова услышал Платон голос сына, и тут он проснулся. Прямо перед ним стоял Матвей и маленькими пальчиками показывал в окно со стороны двора. Действительно, через полуоткрытую дверь на тюлевой занавеске виднелись странные светящиеся рваные всполохи. Сперва Платон подумал, что ему все еще снится сон, но через несколько секунд он вскочил с постели и подбежал к окну. Только он отодвинул занавеску, как в сенях послышался сильный стук в дверь. Платон выпрямился, намереваясь пойти и тут же открыть дверь, но потом снова чуть наклонился и стал смотреть в окно, пытаясь разобраться – что же происходит на самом деле? Приблизив лицо к оконному стеклу, Платон сразу понял, откуда этот яркий свет и всполохи: за забором заднего двора горели постройки Семена. Сильный юго-восточный ветер поднимал время времени тучи искр от горящих снопов и уносил, на счастье, их в сторону от деревни, за околицу. Овин, высохший до состояния пороха за время сушки снопов, горел задорно и с мерным треском, словно огонь пожирал его, аппетитно жуя.
Вдруг перед самым лицом появился черный кулак и стукнул о стекло так, что Платон отпрянул в сторону, словно бы ударили не по окну, а по его лицу.
– Открой дверь быстро! – послышался незнакомый голос из-за стекла.
Платон решил, что скорей всего загорелся и задний деревянный амбар его дома и побежал в сени. Он только-только убрал железную щеколду с толстой дубовой двери, как неимоверная сила ударила по ней и она распахнулась так резко, что Платона отшвырнуло в сторону, и он упал на четвереньки. В следующее мгновение чья-то нога ударила в живот так, что перехватило дыхание от резкой боли, и Платон чуть не потерял сознание.