Страница 15 из 25
Тарантас подъехал, и Платон молча заключил спустившегося с повозки Петра Кирилловича в свои объятия.
– Сынок, ужель один приехал? – сказал пожилой мужчина, когда успокоился после первого мгновения долгожданной встречи со своим бывшим зятем. – А я так надеялся увидеть внука!
– Да здесь он со мной – спит пока Матвей, – сказал Платон. – Сегодня и Ксения Павловна с Мусаилом и Сяо – это мои охранники – должны подъехать. У Ксении тетка умерла, и не ехать ей было нельзя. Может, ты первый еще их встретишь, если они до вечера задержатся. Приедут они все равно через Шумкино.
– А это кто на окне стоит? – ухмыльнулся Петр Кириллович, указывая пальцем в сторону фасада дома. – Это и есть мой внучок?
На подоконнике стоял Матвей в голубой ночной рубашке и махал своими маленькими ручонками своему папе.
– А я тут разных гостинцев тебе привез, – сказал Петр Кириллович, не спуская глаз с Матвея. – Платон, дай мне потискать твоего Матвея, и я поеду обратно: там у меня в мельнице творится некоторый кавардак – еле вот вырвался, чтобы с вами повидаться. Но я к обеду вернусь. Из еды что с собой еще взять, а? Ты вот тут в коробах посмотри и скажи.
Еле оторвавшись от маленького Матвея, с которым Петр Кириллович нашел общий доверительный язык с первой секунды, через четверть часа старый мельник собрался поехать обратно в Шумкино.
– Петр Кириллович, – радостно наблюдавший все это время за стариком и ребенком, сказал Платон, – а ты возьми с собой Матвея, если хочешь. Ой, ты же говорил, что у тебя там проблемы в мельнице….
– Ты отпускаешь его со мной? – воскликнул мельник. – Да, ну эту мельницу – подождут! Нет, если так, то я непременно возьму с собой внука! Я сам боялся даже спросить об этом…. Матвеюшка, поедешь к деду Петру в гости? Я тебе там покажу пруд с серебряными карпами, а еще есть у меня там золотой петух!..
– Да! Хочу к тебе, – и ребенок обнял старика. – Дедушка, а котята у тебя есть?
– Были да все выросли, – засмеялся Петр Кириллович, подхватывая на руки Матвея.
– Батя, ты только осторожней с Матвеем… – как-то неуверенно сказал Платон.
– Да ты что, сынок, неужто мы такую драгоценность из виду упустим хоть на миг?
Проводив своего бывшего тестя вместе с сыном, Платон решил прогуляться и осмотреть задний двор. В старые времена, при покойных родителях, там находились зерновой амбар, потом, чуть дальше, овин и гумно. Сразу после женитьбы на Кате и постройке кирпичного дома рядом со старой избой родителей, овин и гумно снесли из-за ветхости, а землю Сушковых передали в аренду отцу Кати, так как Платон не успевал работать на земле, а Колька был еще мал. После смерти матери и переезда брата в Уржум, старый дом снесли, и между забором хозяйства соседа Семена и домом Сушковых образовался просторный двор, разделенный дощатым забором на две части: непосредственно территория возле дома и задняя часть, где Катя стала сажать разные цветы. Уже после смерти первой жены, по причине отсутствия должного ухода почти все цветники высохли, и только возле межи, которая разделяла участки задних дворов Семена и Сушковых, где Петр Кириллович сам поставил навес-беседку, буйно разрослись кусты махровых сиреней и шиповников.
Еле протиснувшись через вросшую в землю калитку дощатого забора, Платон ахнул от резкой боли на сердце от открывшейся перед ним картины: и беседка, и кусты сирени вместе с шиповником исчезли, а на их месте стояла пристройка к овину Семена. Платон был просто поражен увиденным: испокон веков на селе никогда и никто не нарушал межу, а тут прямо через границу Семен нагло пристроил гумно к своему овину. Ну ладно, построил и черт с ним, но зачем он захотел именно на этом месте, вырубив кусты, посаженные рукой Кати?
Подойдя к бревенчатой стене гумна и явно слыша шум работ в овине, Платон сильно постучал кулаком по ней несколько раз и громко позвал соседа по имени.
– Кто там? – послышался недовольный визгливый голос жены соседа.
– Это твой сосед, – ответил Платон и еще раз стукнул по стене злобно, – позови своего Семена сюда!
Встряхивая своей единственной рукой с волос и с бороды ячменные ости, из-за угла пристройки появилась фигура Семена. Не здороваясь, видимо для того, чтобы не подавать руку соседу, прямо на виду у него он стал мочиться на угол своего гумна, встав боком к Платону.
– Что надо? – выдержав паузу под грозным взглядом Платона, наконец Семен выдавил из себя слова.
– Что ж ты озлобился на меня, Семен? – поведение соседа немного позабавило Платона, и он решил не начинать разговор сразу с выяснения вопроса относительно наглого нарушения межи. – Вместо того чтобы по-соседски поздороваться, ты начал опорожнять свой мочевой пузырь. Тебе от этого стало приятно?
– А то? – с издевкой ответил Семен, поправляя свой пояс, смастеренный из старых вожжей, на кафтане.
– Ну ладно – Бог тебе судья, – махнул на него Платон, – но скажи мне: зачем ты вырубил сирени и шиповники, посаженные Катей, на моей земле? В Писании сказано, что тот, кто нарушает межу, приравнивается к убийству человека, а ты нагло перешел границу, которую проложили наши родители и еще вырубил единственную память о моей первой жене. Ладно, ты меня ненавидишь, хотя непонятно – за что? Но неужели память о Кате тоже для тебя ничто? Мы же с тобой вместе гуляли на нашей свадьбе – что на тебя нашло, Семен?
– Не знаю, о чем это ты говоришь? – равнодушно ответил Семен. – Начнем хотя бы с того, что мне твой брат разрешил в начале лета построить гумно в эту сторону. Я забоялся снести старое, не построив нового, вот и попросил у Николая сделать именно так, как сейчас есть. Тебя же не было в деревне со времен начала войны, говорят. А брат твой вообще мне сказал, что ты укатил к немцам жить. А тебе, Платон, все мало, смотрю! Ты за время войны столько нахватал, что хватит на тысячу лет жизни, а я вернулся из войны калекой в марте этого года, а в доме дети жрут лепешки из желудей пополам с лебедой! И ты меня еще укоряешь, что на пустыре, который никому не нужен, я сделал пристройку к своему овину? И ты меня обвиняешь в смертных грехах? Тебе земли мало?
– Не в земле дело, – Платон уже начал жалеть, что позвал Семена, – а в памяти Кати. Ты мог с таким же успехом пристроить гумно к овину с другой стороны, но ты же злонамеренно вырубил сирени и шиповники – скажешь не так? Катя похоронена на чужбине, а это место для меня было вместо ее могилы….
– Ахинею несешь, Платон, – так же равнодушно ответил Семен. – Это всего лишь были одичавшие кусты, затоптанные козами да овцами. Да еще наши молодцы щупали баб здесь ночами – какая тут уж память? Ладно, у меня времени нет с тобой балагурить.
– Смотри, Семен: этот твой сарай находится на моей земле и законы никто не отменял, – спокойно, но с угрозой ответил Платон. – Так что на самом деле он мой: захочу – возьму лом и снесу прямо сейчас, захочу – подпалю к чертям собачьим!
– А ты меня не пугай, Платоша, – так же в тон ему грозно ответил Семен. – Думаешь, у меня от твоих слов поджилки затряслись? Как бы не так! Я и с одной рукой метко стреляю из винтовки если что. А старые законы уже того – нет их! Как и нет старой власти. Иди, поговори со своим братом – он тебе объяснит, какие нынче законы, а у меня снопы сушатся. И смотри, Платон: подойдешь к моему овину – убью! Я к тебе не лезу, но и ты не лезь ко мне!
Семен повернулся спиной к Платону и исчез за углом своего гумна. Платон в задумчивости постоял после ухода своего соседа еще с минуты три и затем медленно зашагал вниз к дому. Уже подходя к калитке забора, Платон чуть не ойкнул, встретившись взглядом со своим братом, который сидел на жерди изгороди возле дальнего углового столба рядом с домом в тени нависших веток старой черемухи. У Платона после неприятной перепалки с соседом не было никакого настроения сейчас беседовать с Николаем, но просто пройти также было невозможно. Он подошел к брату и, пройдя молча мимо него, нырнув между второй и верхней жердинами изгороди, уселся на доску импровизированной лавки, кем-то прикрепленную скобами к стволу черемухи с одной стороны и к старому пню клена с другой.