Страница 63 из 68
Поезд двинулся, протягивая через экран вагонного окна асфальтовую платформу Санта-Барбары, ее двухэтажный вокзал с мавританскими порталами меж белых колонн, ограду, у которой по-прежнему толковали цыганки… Позже, когда я рассказывал знакомым об этой встрече, оказывалось, что она стала неожиданностью только для меня. В Америку действительно понаехало много цыган из бывшего Союза. Цыгане жили таборами со своей властью – бароном. Иногда женщины находили работу на сельскохозяйственных ранчо, но, в основном, гадали и водили за нос простаков. Мужчины перепродавали золотишко ювелирам, а главное – организовали свой «кар-сервис», стали таксистами. Их так и называли: «джипси-такси» – цыганское такси… Визиты цыган в пиццерии или кафе воспринимались тут как природное бедствие – цыгане вели себя, как в таборе: ели руками, плевали на пол, выбрасывали остатки пищи собакам, которые их всегда сопровождали, вызывая изумление даже у негров и пуэрториканцев, а этих ребят трудно чем-то удивить…
Эмиграция – не только физическое перемещение в пространстве, эмиграция – иное состояние души. Тяжесть эмиграции заключается в ломке душевного состояния. Но если душа привыкла к перемене мест, к постоянной кочевой жизни, то эмиграция – чистая условность. Цыгане принимают эмиграцию просто как дальний переход табора. И языковый барьер для них – не препятствие. Они как дети: язык приходит к ним с воздухом страны. Лишенные комплексов, цыгане не придают языку значения. Довольствуясь минимумом, они доводят язык до состояния какого-то образного понимания, нарушая все законы фразообразования. Язык для них не «башня», перед которой робеют эмигранты, язык для них – составляющая их мироощущения. Тем более в Америке и, особенно, в Нью-Йорке, где английский язык, под натиском эмигрантов со всего мира, нередко принимает сленговые формы. Если озвучить цифру «20» не по правилам английской морфологии и фонетики, трудноватой для многих иностранцев, а, скажем, как певучее «твони», а вместо непроизносимой для них цифры «30» сказать «твори», то жить в эмиграции становится уютнее. Конечно, «сие есть нонсенс», языковое трюкачество, но, тем не менее, язык, как форма общения, штука живая и подвержена всяким простудам. И может быть, существующий «американский» язык – не что иное, как английский, простуженный на эмигрантских сквозняках…
Девчушка в розовых ботиночках ходила по проходу вагона, пытливо разглядывая пассажиров. Розовый бант в белокурых тонюсеньких волосиках вызывал умиление. В кармане плаща я нащупал конфету, что положила мне в дорогу сестрица Мери, и, дождавшись, когда девчушка, кокетливо склонив головку, заглянула в пространство моего ряда, протянул ей гостинец, на обертке которого отдыхали знаменитые шишкинские медведи. Конфета была из «русского» магазина. Приняв подарок, девчушка убежала к маме, потом вернулась и протянула мне пакетик с жевательной резинкой. Проворно взобравшись на пустующее рядом кресло, она деловито развернула конфету. Вскоре я узнал, что ее зовут Лизи, ей четыре годика и едет она в Портленд, штат Орегон, к дедушке Крису… Конфета Лизи понравилась. Она отщипывала от нее небольшие кусочки и отправляла в рот, показывая меленькие зубки и не переставая рассказывать какую-то историю. Я слушал с умилением… Родных внуков у меня нет, есть два мальчугана – Максимка и Данечка, дети мужа дочери от предыдущего брака, два славных существа, добрых, крепких, настоящих янки, но прекрасно владеющих русским языком, словно живут они не в американской глубинке, а в Петербурге. Удивительно… Сплошь и рядом я встречал детей, которые в «солидном» возрасте покидали Россию и через несколько лет начисто забывали родной язык. А Максимка и Данечка, прожив на свете соответственно десять и восемь лет, пока Россию не видели, но много чего знают о далекой родине своих предков… Таков результат методики воспитания их отца, Андрея Фалалеева.
Таинственное пятно
В Петербурге на Каменном острове стоит угрюмый, почерневший от времени двухэтажный деревянный дом, в котором в 1956 году и родился Андрей. Среди блистательных дворцов и особняков дом выглядит дедом, с лукавой усмешкой наблюдающим свое легкомысленное и спесивое семейство. Долгие годы дом был единственным городским частным владением Петербурга. Никто из временщиков-вождей не мог прибрать к рукам участок земли в элитарной части Северной столицы – земля была передана в частное пользование адвокату Виктору Антоновичу Плансону самим В. И. Лениным, что и служило надежной охранной грамотой. Адвокат Плансон, демократ по убеждениям, защищал большевиков в каком-то важном политическом процессе. И выиграл процесс. Вождь пролетариата всего мира, придя к власти, декретом закрепил за адвокатом принадлежащую ему землю на Каменном острове, учтя заслуги перед революцией…
Причудливы зигзаги судьбы. Адвокат-демократ Виктор Плансон был потомком французских дворян династии Плансонов де Реньи, которые появились в России вместе с армией Наполеона. Будучи раненным, офицер де Реньи так и остался в России, где он со временем обрел семью. Славными деяниями во благо России отмечена жизнь Плансонов на своей второй родине. Так, отец адвоката Виктора Плансона – Антон Плансон де Реньи – служил российским послом в Таиланде. Человек тонкий, знаток искусств, он собрал богатейшую коллекцию таиландской живописи и скульптуры, которую сын подарил Эрмитажу, – убежденный демократ еще раз подтвердил свою привязанность идеям социализма. А его внук по материнской линии Андрей, носящий фамилию отца-художника – Фалалеев, по своей жизненной позиции больше тяготел к прадеду, французскому дворянину, и из Союза Советских Социалистических Республик эмигрировал в Америку. Впрочем, мне кажется, Андрей равнодушен как к социализму, так и к монархии и скорее привержен идеям личной свободы и независимости – идеям Кропоткина.
Еще мальчиком Андрей впервые встретил свою будущую жену Ирину, мою дочь, в Ялте, куда их привезли на отдых матери, давно знакомые между собой по ленинградской жизни. Но интересы ребят не пересекались. Во всяком случае, в ватаге мальчишек, что вились вокруг Ирины в Ленинграде, я что-то Андрея не примечал. В дальнейшем Ирина вышла замуж за славного молодого человека, Сашу, а у Андрея появилась своя семья…
Мне ж довелось познакомиться с Андреем в середине семидесятых годов у себя в квартире. Никакой бороды у него еще не было, зато усы уже накрывали мягкие губы под коротким «аристократическим» носом. Серые глаза на несколько удлиненном, узковатом лице породистой белизны смотрели внимательно и иронично сквозь стекла очков. Манера разговора была уверенной, победительной… Молодые люди – Ирина, ее муж Саша и Андрей – обсуждали какие-то детали, связанные с оформлением бумаг для эмиграции… Андрей знакомился со мной, не скрывая снисходительности, – мол, мои литературные упражнения он и в грош не ставит и знакомство это целиком относит за счет родственных моих отношений с такими славными людьми, как Ириша и Саша. Выдержав вежливую паузу, Андрей откинул со лба крыло темно-русых волос и вернулся к прерванному разговору.
Почему я запомнил ту нашу первую встречу? Мелочные обиды глубже проникают в память, нежели проявленная кем-то доброта. Та щелка в душе, где прячется мелочность, хоть и затягивается с возрастом, но полностью закрывается только со смертью. Впрочем, у некоторых наоборот – с возрастом щель расширяется. Совершенной натурой обладает только Господь, наш всепрощенец…
Прошли годы. За это время случались события важные, второстепенные и совсем незначительные для меня. Важных было много: скажем, уход из жизни родителей. Или распад Иришиной семьи – мы с женой искренне и нежно любили Сашу, и время показало, что он того стоил. Кроме личных, чисто человеческих качеств, мне кажется, Саша был еще и настоящим мужчиной. Он не только устоял после такого драматического излома, но, спустя годы, обрел новую семью. И весьма преуспел по работе. Он член совета директоров и совладелец крупной строительной корпорации. И это, мне думается, еще не предел…