Страница 51 из 52
Каково же ей было в заброшенной, пустой, грязной комнате, где она провела несколько дней?! Стены с нечистыми, ободранными зелено-желтыми обоями, с пятнами раздавленных клопов; дощатый, давно не крашенный и немытый пол; колченогий стол, брошенный здесь, вероятно, из-за дряхлости. На столе кучей навалены разноцветные марципановые зайцы, шоколадные бомбы в серебряных обертках, конфеты, яблоки, виноград… А Ли стала худенькая, бледная, словно бы даже пониже ростом. Ага, догадался я, она, наверно, не хотела есть даже любимые марципаны, которыми ее ублажали похитители!
Я подошел к Ли, тронул за руку, и она обернулась и, увидев меня, улыбнулась сквозь слезы; ее словно уменьшившееся лицо сморщилось в гримаске боли. Как выяснилось потом, в довершение всех бед Ли простудилась в отсыревшем, давно нетопленном доме.
Увидев, что я рассматриваю красную ленту, едва различимую сквозь запыленное стекло, Ли спросила, через силу улыбаясь:
— Ты ее увидел, Гиви? Да? Ты догадался? Я так и знала, что ты догадаешься!
— Да, это он отыскал тебя здесь, Ли! — Леон Георгиевич потрепал меня по плечу. — Твой верный рыцарь — Гиви!
— А знаешь, кто вывесил ленту? — вытирая слезы, спросила Ли. — Вот он вывесил, Рафик!
Она показала глазами на мальчонку в углу, и тот ответил ей мгновенным, все еще испуганным взглядом. И я поразился: как же этот маленький беспризорник похож на Миранду — те же горячие черные глаза, тот же нос, те же волосы!
— Если бы не он… — продолжала Ли, всхлипывая. — Конечно, я и ему не объясняла, зачем она нужна, лента. Просто сказала — для красоты… Словно цветок за окном. — И она снова с силой и нежностью прижалась к Леону Георгиевичу. — Я знала, знала, па, что никуда ты не уезжал, и мама не уезжала, и бабуля! Миранда обманывала меня! Она говорила — все уехали в Ленинград хоронить какую-то тетю, а ее просили посмотреть за мной. Но я скоро догадалась — она врет!
Миранда не отвечала, исподлобья поглядывала на всех по очереди своими огненными глазами. И мне показалось — с особенной неприязнью глянула она на своего Рафика. Важа и Тигран по-прежнему зорко следили за каждым ее движением.
— Ну хорошо, хорошо, доченька! — уговаривал Леон Георгиевич. — Мы действительно никуда не уезжали, мы все время искали тебя. И вот — нашли. А теперь — домой, скорее домой! И бабушки, и мама истосковались по тебе!
Леон Георгиевич окинул сердитым и как бы запоминающим взглядом комнату, где Ли провела пять самых трудных дней своей жизни, и первым пошел к двери. Ли крепко прижималась к нему, а глаза ее, когда она смотрела на меня и на Ваську, светились приветливо, как и раньше.
Мы снова прошли по заброшенным комнатам и коридорам, спустились по скрипучей лестнице, вышли в заросший крапивой и бурьяном, уже залитый солнечным светом двор. Задержавшись на минутку, Ли с любопытством оглядела заколоченные окна, покосившийся забор высоко над Курой.
— А лента? — неожиданно вспомнила она. — Я хочу взять ленту, а, папа? На злую память!
Мы с Васькой вперегонки помчались назад, в дом, но Васька всегда бегал быстрее, ему первому удалось вскарабкаться на подоконник и схватить ленту. И так же, опрометью, мы спустились во двор, где нас ждали остальные.
— Возьми, Ли, — сказал Васька. И вдруг насупился, посмотрел с упреком: — А черепаху мою ты потеряла, да?
— Она вчера умерла… — вздохнула Ли. — Она все время была со мной, но ей было так скучно, так плохо без солнышка, как и мне… И она умерла, совсем умерла… Миранда выбросила ее в Куру! — И Ли посмотрела на Миранду с такой обидой и болью, что та отвела взгляд.
— Ничего, я поймаю тебе другую, — пообещал Васька.
— Ну пошли! — скомандовал Леон Георгиевич, направляясь к воротам. — Ах, жаль, в такую рань фаэтон поймать невозможно! Тебе тяжело идти, Ли? Ну, хочешь, я понесу тебя на руках?
— Нет-нет! Я сама…
Важа подтолкнул Миранду дулом нагана:
— А ну шагай! И не вздумай бежать: у Важа Гогоберидзе рука не дрогнет! Ишь ты, чего выдумала — детей красть!
Выбравшись из лабиринта переулков, мы очутились на Плехановской — в поисках нужного дома полчаса тому назад мы прошли по прилегающим к ней переулкам. Обычно оживленная днем, Плехановская была сейчас тиха и пустынна — только дворники, шаркающие метлами, глядя на нашу группу, застывали в немом изумлении.
Я шел рядом с Ли, держа ее за руку, за другую вел ее Леон Георгиевич. Бок о бок со мной шагал Васька. Шествие замыкали Тигран и Важа, между ними понуро брела Миранда, а за ней Рафик.
Оглядываясь на Миранду, на ее по-прежнему красивое, но сейчас откровенно недоброе, напряженное лицо, я думал: как мы все ошибались! Один Леон Георгиевич натренированным чутьем юриста угадывал в ней злое начало.
С афиш у кино «Астольфо» неподвижно смотрели огромные, как у Миранды, трагические глаза Веры Холодной, рука Мозжухина, протянутая к ней, сжимала рукоятку пистолета.
Я подмигнул Ваське: при взгляде со стороны наша группа, наверно, напоминала сцену из приключенческого фильма, где в роли красавицы злодейки выступала Миранда.
Вдали блеснула в лучах поднимавшегося солнца серебряная вывеска над кондитерской дядюшки Котэ. Он открывал ее пораньше, ожидая, что нетерпеливые, рано просыпающиеся сладкоежки вот-вот нагрянут. Имея в кармане пятачок или гривенник, разве устоишь перед горстью шоколадных конфет, мармелада, засахаренных орехов? Не у каждого малыша найдется для этого мужество.
И как раз в момент, когда мы подходили к лавочке, заспанный дядюшка Котэ вышел отпирать свое ароматное заведение. Еще без халата, в красных подтяжках, туго перехлестывавших пухлую спину, кондитер закреплял болтами раздвинутые ставни. Обернувшись на шум, он увидел нашу необычную процессию. И вдруг что-то неописуемое произошло с ним: розовое добродушное лицо с глазами-изюминками, всегда украшенное приветливой улыбкой, перекосилось, стало мучнисто-белым — оно выражало не только изумление, а и растерянность, и тайный страх. И особенно поразил меня взгляд, которым дядюшка Котэ как бы хлестнул не поднимавшую головы Миранду.
А Ли потянулась к кондитеру, вырвала из моей руки свою худенькую ручонку, принялась махать ею.
— Здравствуйте, дядюшка Котэ! Здравствуйте!
Он попятился, насильно улыбаясь сквозь меловую бледность, залепетал что-то, чего я не понял; Миранда метнула на него ненавидящий взгляд.
Но ни Леон Георгиевич, ни Тигран, ни тем более Важа Гогоберидзе не были знакомы с кондитером и поэтому, не обратив на него внимания, прошли мимо. Отойдя шагов двадцать, я оглянулся: дядюшка Котэ неподвижно, как изваяние, стоял у порога лавочки и смотрел нам вслед.
И снова мы перешли Воронцовский мост, миновали место, где Ольга Христофоровна удержала Миранду от последнего, трагического шага. Ли глянула на меня и показала глазами: здесь! — и мы, не сговариваясь, посмотрели на Миранду.
Но та шла низко опустив голову, закусив губу, растерянная, напуганная случившимся. Ведь за похищение Ли ее посадят в тюрьму, и она, наверно, как раз об этом и думает. А думать уже поздно: никуда нельзя убежать и изменить ничего невозможно!
Но вот мы свернули в улицу Джорджиашвили, — обе бабушки Ли и Маргарита Кирилловна стояли на балконе. Увидев издали девочку, Ольга Христофоровна и тетя Маргарита сорвались с места и скрылись в глубине дома. Через минуту они с криками бежали по улице нам навстречу. А бабушка Тата осталась на балконе, по обыкновению величественная, сложив на груди руки.
Мне трудно подобрать слова, чтобы описать сцену встречи Ли с родными, — я видел все будто сквозь дым. Захлебываясь радостными слезами, женщины обнимали и целовали Ли, и она тоже плакала, и блестящие, иссиня-черные глаза ее сверкали из-под растрепанной челки. Миранда в сопровождении Важи и Тиграна не подошла к дому — Важе предстояло отвести ее в милицию. Поэтому бабушка Ольга и Маргарита Кирилловна не сразу заметили похитительницу. А когда тетя Маргарита увидела Миранду, болезненная судорога прошла по ее лицу, она резко повернулась к Леону Георгиевичу: