Царская служба

Глава 22. Служебные тонкости

Старший губной пристав Поморцев встретил меня как родного, даже выскочил из-за стола мне навстречу, едва я переступил порог его кабинета.

— Алексей Филиппович! Рад, искренне рад снова вас видеть! Да вы прямо настоящий герой! — это он, я так понял, впечатлился моим «георгием». — Всыпали, стало быть, шведу, как оно положено!

Ну да, всыпали. Мне вот тоже всыпали, но я заострять внимание Поморцева на этом не стал, тем более он и сам, скосив глаза на мою трость и понимающе кивнув, перешел к животрепещущей теме.

— Нам когда Семен Андреевич сообщил, что вы ранены, мы все так переживали! — Хм, вот уж не думаю, что прямо-таки уж и все. Скорее всего, один Поморцев и переживал, со всеми остальными, с кем пересекался в городской губной управе, я не настолько тесно взаимодействовал, чтобы у них остались какие-то яркие обо мне воспоминания. А переживать за какого-то человека только на основе таких воспоминаний и можно. — А сам-то Семен Андреевич каков! Самолично со старшим Бразовским схватился! И ведь одолел же вора, натуральнейшим образом поджарил! И сам тоже пострадал, да… Такая вот она, государева служба-то, не просто так! Но за то и от государя честь да от людей почет! Вы-то теперь к нам снова?

— Я бы, Афанасий Петрович, в Крестовую управу пока что перебрался бы, — обозначить свой интерес я решил сразу. А чего тянуть?

— В Крестовую? — Поморцев перешел на деловой тон. — Говорил Семен Андреевич о таком вашем интересе, говорил, припоминаю. Не поясните подробнее?

— Маньяк Буткевича не просто же так убил, раз засаду на него устроил. Вот и хочу поискать, где и как они могли пересекаться. Наверняка же могли. Найду — легче будет и маньяка искать.

— Это да, — немного подумав, признал Поморцев. — Это вы, Алексей Филиппович, пожалуй, верно подметили. А мы тогда будем купчишек шерстить, глядишь, и там что найдется.

А вот это прямо подарок! Ценный причем подарок и своевременный. Такое разделение направлений поиска меня более чем устраивало. На городское купечество одного меня никак не хватит, а вот бумаги внимательно проглядеть, да поговорить с губными, а если кто найдется, то и со свидетелями — работа мне вполне по силам. Остается, правда, поиск полумифического Парамонова, но это снова к губным. Хотя… В его чисто фиктивной сущности губные уже убедились, так что искать будут не самого «Парамонова», а того, кому такая личина впору придется.

Поморцев озадачил дежурного дьяка приготовлением бумаги, каковая должна была обеспечить мне режим наибольшего благоприятствования в Крестовой губной управе, и пока приказание исполнялось, велел подать в кабинет чаю. За чаем мы немного поговорили о текущем положении. Афанасий Петрович считал, что войну шведы уже проиграли и дело оставалось за тем лишь, чтобы они сей неприятный для себя факт поскорее признали. Тут он выразил надежду, что таковому признанию поспособствует известная приверженность шведов к рациональному мышлению, на что у меня нашлось возражение, которым я и не замедлил поделиться.

— Знаете, Афанасий Петрович, — доверительно сказал я, — шведы, они же немцам близкая родня. А уж немцев я худо-бедно, но знаю, четыре с половиной года среди них прожил, и скажу вам, есть у их рационального мышления одна пренеприятнейшая для их соседей особенность. Если немцы, вполне рационально просчитав все, что им известно, решат, что победа окажется на их стороне, будет очень и очень сложно заставить их признать и принять противное. Шведов в бою я видел, и должен сказать, что наши северные соседи в таком подходе готовы проявить упорство и упрямство едва ли не большие, чем соседи западные. Впрочем, думаю, генерал-полковник Романов найдет, как и чем заставить шведов к тому самому рациональному мышлению поскорее обратиться.

— Хорошо сказано, Алексей Филиппович! — Поморцев вежливо хихикнул. — И правда, Романов-то их заставит за ум взяться! Только и правда, поскорее бы уж…

Чаепитие у Поморцева я, прислушавшись к своему желудку, назначил исполняющим обязанности обеда, точнее, уже исполнившим — до того мне хотелось поскорее засесть в Крестовой губной управе, куда я, выбравшись из-за стола, и отправился. Ходить с тростью оказалось, кстати, делом непростым, и главная трудность тут была чисто психологическая. Нормальный человек как ведь считает? Правильно, что подпереть надо больную ногу, вот и пытается держать трость с ее стороны. А надо-то со стороны здоровой ноги! Да-да, и не спорьте! Потому что так вы, стоя на здоровой ноге, делаете шаг одновременно больной ногой и тростью. А взяв трость со стороны больной ноги, вам на пострадавшей ноге стоять и придется. Пусть это и продлится долю секунды, но, уж поверьте, никакого удобства вам не обеспечит и приятных ощущений не доставит. И все же так и хотелось взять трость в правую руку… Но ничего, почти привык.

В Крестовой губной управе все опять началось с чаю — видимо, бумага из управы городской подействовала на старшего исправника Дмитрия Ивановича Горюшина столь же сильно, как «георгий» на моей груди и хромота. Ясно же было, что заработать эти отличия я только и мог на защите города от неприятеля. За чаем мне пришлось выслушать сетования господина старшего исправника, как ловко провел их мерзавец Буткевич, к коему никогда никаких нареканий по службе не было, в ответ я заверил Горюшина, что Палата государева надзора никоим образом не считает, что это его личный промах — я же не дурак с самого первого дня портить отношения с начальником тех людей, с кем мне нужно будет работать, да еще, по всей видимости, немалое время. Заодно мы обговорили и порядок моей предстоящей деятельности. Дмитрий Иванович выделил мне небольшой кабинет, где имелся даже несгораемый шкаф, показал, где хранятся архивные записи, познакомил с людьми, с которыми предстояло взаимодействовать, причем если меня представил, как оно положено, тем, кто был чином выше, то мне представлял не только тех, кто чином ниже, но и тех, кто формально состоял в равном со мной чине одиннадцатой стати, тем самым сразу обозначая мое перед ними преимущество. Пустячок, казалось бы, а приятно. Еще приятнее, и уж тем более полезнее для меня стало отданное Горюшиным распоряжение, чтобы по утрам к моей квартире подавали казенную коляску для поездки в управу, а к концу дня в той же коляске возвращали меня на квартиру. Нет, определенно, официально числиться героем — это хорошо. Можно, понятное дело, считать, что за эти начальственные милости я заплатил своим ранением, а можно и наоборот — что это справедливая компенсация за то самое ранение. Тут уж, как говорится, кому что ближе.

Оставшись один в своем кабинете, я поудобнее устроился за столом и принялся размышлять, примерно прикидывая, что мне надлежит делать и как это все лучше устроить. Итогом размышлений стало составление примерного перечня действий, просто чтобы ничего не забыть. Составлял я его в своей записной книжке, потому что когда пишешь, то запоминаешь лучше. Помню, в гимназии тех, у кого были сложности с правописанием, преподаватель словесности Кирилл Матвеевич оставлял после уроков и несчастным грамотеям приходилось переписывать десяток-полтора страниц из какой-нибудь книги. Впрочем, из чувства милосердия Кирилл Матвеевич обычно давал для этой работы книги, гимназистам явно интересные — приключенческие романы или записки путешественников. И оно работало — после нескольких сеансов такого, казалось бы, тупого и бессмысленного переписывания гимназисты делали заметно меньше ошибок в письме. То есть, пока они переписывали, то запоминали, как правильно пишется то или иное слово, хотя по-прежнему не понимали, почему нужно писать именно так.[1] Вот и я сейчас писал, чтобы не пропустить мимо своей памяти ни одного из тех дел, что мне предстояли.