Царская служба

Два залпа — наш и шведский — слились в один. Бог знает, кто кого успел опередить, убитые и раненые повалились и у нас, и у шведов. А потом шведы напоролись на колючку…

—Skit! Jävla!Kråkskit! [1] — злобно ругаясь, шведы принялись рубить проволоку тесаками, мы — отстреливать наиболее активных рубщиков, а староладожцы — перезаряжать ружья. Залп почти что в упор пыла шведов не охладил — заорав что-то совершенно уже нечеловеческое, они принялись еще яростнее работать тесаками, а из задних рядов подтянулись саперы с топорами. С такой подмогой дело у шведов пошло быстрее, и хоть мы и выбили немало этих бесстрашных здоровенных парней, а староладожцы дали еще залп, шведы все-таки прорвались через заграждение, всем своим видом показывая желание поквитаться с нами и за наш первый залп, и за отстрел офицеров и саперов, и за колючую проволоку, да наверняка и еще за что-нибудь.

Капитан Палич успел перестроить роту, выдвинув вперед взводы, у которых имелись штыки, вот только в ходе этого перестроения я оказался как раз в первой линии вместе с возглавившим ее поручиком Ломовым. Не в первой шеренге, конечно, но все равно…

Долговязый швед с разлохмаченными соломенными волосами, непонятно как очутившийся передо мной, сделал длинный выпад ружьем. Почему он целился штыком мне в лицо? Да кто ж его знает! Может, из-за высокого роста ему так было проще, может, еще что, некогда мне было разбираться. Увернувшись, я воткнул свою шашку ему в живот, схватился левой рукой за его ружье, которое он так и не выпустил из рук, и прикрываясь этим невезучим парнем от остальных врагов, успел махнуть шашкой направо, от души полоснув по пояснице еще одного шведа, только что сбившего прикладом с ног кого-то из наших.

На том мои осмысленные воспоминания о бое в лесочке и закончились. Дальше помню какими-то рваными кусками… Рубил, колол, орал и матерился, отбивал одни удары и уворачивался от других. Помню, больше всего боялся даже не получить штык в грудь или живот, а просто упасть — до ужаса не хотелось, чтобы меня затоптали, почему-то такой конец казался совсем уж неуместным. Еще помню, как отрубил по локоть руку шведскому офицеру — оставшись без руки и шпаги, которую ею держал, он что-то кричал, наставив на меня обрубок и забрызгивая мне лицо своей кровью, пока не зашатался и не повалился вбок. А потом меня чем-то больно ударили в живот, и я все-таки упал…

Очнулся я, уже стоя на ногах, но как-то не особо уверенно. Один ополченец держал меня за плечи, другой оттирал мне лицо снегом. Они, судя по движущимся губам, что-то говорили, но я не слышал. В поле зрения откуда-то слева появился еще один ополченец, протягивавший мне рукоятью вперед мою шашку.

—Сабельку вот вашу возьмите, вашбродь, — ага, вот и слух вернулся. — Идемте, вашбродь, его благородие капитан Палич отходить велели.

Ах, ты ж… Сделав пару шагов, я ощутил, что вместе со слухом вернулась и боль. Живот, как ни странно, болел не особо и сильно, а вот голова… То ли меня еще и по ней приложило, то ли наступили мне на нее, когда я упал, кто ж теперь разберет-то? Ладно, живой, не раненый, а ушибы скоро пройдут.

Я огляделся. Кругом валялись убитые, наши и шведы. Очень хотелось увидеть, что шведов погибло больше, но не получалось — мертвых в наших солдатских шинелях и ополченческих армяках [2] и тулупах на вид было столько же, сколько и в синих мундирах. И как эти чертовы шведы зимой без шинелей обходятся, одними только не особо серьезными на вид плащами, да и то, не у всех те плащи имелись? Железные ребята, чтоб их…

Уже через несколько шагов я аккуратно избавился от помощи придерживавшего меня ополченца, и на новую позицию роты пришел самостоятельно. М-да, увиденное меня не обрадовало. Я уже, помнится, говорил, что рота наша не то что до полного состава, а и до сотни строевых не дотягивала, но сейчас видел перед собой от силы человек шестьдесят. А ведь даже никакого предвидения не требовалось, чтобы понимать — сражение не кончилось ни вообще, ни для нас. Из офицеров меня встретили только капитан Палич и поручик Новицкий, Ломова видно не было.

—Как вы, Алексей Филиппович? Вы весь в крови! — устало спросил капитан.

—Живой, кровь не моя, — признался я. — А Ломов?

—Ранен в обе руки и в ногу, — проворчал Палич. — Так что, принимайте, прапорщик, полуроту. Управитесь, думаю, раз уж в бою побывали.

Ну вот и карьерный рост стартовал… Радости, впрочем, я никакой по этому поводу не испытывал, потому что все, что сейчас от меня как от командира требовалось — выдержать вторую схватку, которая, как я и безо всякого предвидения понимал, будет для нас пострашнее первой. Да и под началом у меня оказывалось всего-то неполных три десятка человек, одно название, что полурота. Ладно, чему быть, того не миновать, назначили командиром — буду командовать.

Дело, коим мне следовало руководить, нашлось сразу. Надо было скорее закончить с выносом раненых и встать на новые позиции. Как говорили в бывшем моем мире любители выпить, «между первой и второй перерывчик небольшой», так что и вторую атаку шведов ждать следовало недолго. Мы успели вынести всех своих раненых и большую часть шведских, и оставив несколько человек в помощь дозорным Староладожского полка, отошли с края лесочка вглубь. Кстати, пока собирали раненых, выяснилось, что не такие уж эти шведы и железные — под мундирами они носили теплые фуфайки-безрукавки. Оно, конечно, с одной стороны, разумно — и греет, и движений в бою не стесняет но с другой… На походе-то шведам в такой одежке приходится несладко. Впрочем, это их шведские трудности. У нас и своих хватает, а уже совсем скоро станет еще больше…

—Ваше благородие! Шведы пушки тащут! — хоть посыльный от дозорных и запыхался, но доложил четко. Что ж, этого и следовало ожидать. Не вышло у шведов с наскока — решили сделать как положено.

Дозорным полковник Ломакин приказал отходить. Задачу свою они выполнили, и пусть некоторые и изъявляли желание остаться и пострелять в неприятельских артиллеристов, но полковник не велел, уж не знаю, по какой причине. Ладно, у него чин выше, опыта больше, так что ему виднее.

Сильного урона шведские пушки нам не нанесли, нас прикрыли собой деревья. Да, они не стояли сплошной стеной, но все равно принимали на себя изрядную часть ядер, а особенно картечи. Так что вторую атаку мы встретили плотным огнем, шведы, понеся немалые потери, сами начали прятаться за деревья и отвечать нам стрельбой, я уже понадеялся, что до штыков на этот раз не дойдет, но…

В очередной раз я убедился, что противник у нас очень и очень серьезный — шведам удалось протащить через пол-лесочка две небольших пушки. Похоже, зарядили их заранее, потому что едва наши принялись палить в шведских канониров, оба орудия плюнули картечью. Не думаю, что кто-то из этих смелых пушкарей смог уцелеть, но дело свое они сделали — и выбили нам многих, и, что куда хуже, на несколько секунд ввергли нас в замешательство, все-таки картечь в упор, особенно, когда такого не ждешь, это слишком даже для солдатской психики. И этих нескольких секунд шведским пехотинцам как раз и хватило на отчаянный бросок вперед.

—Framåt, era jävlar! [3] Slå, klippa och hugga de stinkande ryska björnarna! [4] Hacka dem från huvudet till naveln, knulla! [5] — вроде бы шведский язык родня немецкому, но из выкриков, кое-как различимых среди буквально звериного рева атакующих, я не понимал ничего. А потом стало просто не до попыток что-то разобрать и тем более понимать. Шашка чуть ли не сама собой легла в руку, и я кинулся укреплять боевой дух ополченцев личным участием в мясорубке — ничего другого мне уже не оставалось…

[1] Дерьмо! Черт! Воронье дерьмо! (шведск.)