Обещаю вернуться никогда

Это было только начало.

Перед тем, как ложиться спать, вышла заминка. Ладимир хотел, как обычно, лечь на полу. Мне меньше всего надо было, чтобы он застудил свою ногу.

– Не лягу я на кресло! – упёрся Ладимир.

– Лад, у тебя нога ноет. Не надо тебе с больной ногой ложиться на пол!

– Лучше на полу, чем на этом кресле.

Спорить было трудно. Я не знаю, как Сваромир провёл в кресле несколько ночей. Он не жаловался (подозреваю, он никогда не жаловался), но из этого не следовало, что ему было удобно.

– Ладно, – сказала я. – На диване ляжешь?

– Чтобы ты спала на кресле? Вот ещё!

– Лад, диван раскладывается.

Ладимир сразу заинтересовался.

– А Геральт нам не помешает?

– Нет, с какой стати, – холодно сказала я. – Он же не храпит.

– Я имел в виду само его присутствие, – лучезарно улыбнулся Ладимир.

– Мне его присутствие не помешает точно, – отрезала я.

– Мне тоже. Я просто подумал, что… ну… в первый раз всё-таки.

– Лад, какой тебе секс, скажи на милость?! Ты на ногу ступить не можешь!

– Так нога здесь вообще ни при чём!

– Ты уймёшься?

– Я уже это слышал. Ладно, придётся пока обойтись, – с сожалением вздохнул он.

В конце концов, мы улеглись на диване под разными одеялами – я у стенки, Ладимир с краю.

– Лад, – тихо спросила я, – что произошло в поле?

– Тварь, – ответил он. – Див предупреждал меня о том, что за ведьмаком в портал могла просочиться какая-то дрянь, и оказался прав, как всегда. Ты не бойся, мы её прикончили.

– Где же она бродила столько времени…

– Она не успела много напакостить. Эти заразы ухитряются воспользоваться даже эхом портала.

Около одиннадцати мы задремали, но в полночь я подскочила, словно меня ударили.

Ладимир сидел на диване и смотрел в закуток.

– Что случилось? – испуганно спросила я.

Ладимир не успел ответить. С кушетки раздался хриплый стон. Моя ненависть к ведьмаку мигом испарилась, и я этого даже не заметила.

– У него снова лихорадка?! Ведь всё же хорошо было!

– Это я, наверное, виноват… Он, похоже, дымом надышался. Дым ядовитый, мне-то всё равно, а по нему дало…

– Лад, вовсе необязательно. Он ведь сильно хромал, особенно после того, как снова уходить начал. Только сегодня утром вроде ему получше было…

Я перелезла через подлокотник и нерешительно приблизилась к закутку.

– Как думаешь, – спросила я, – свет можно включить?

Ладимир завозился на диване.

– Боюсь, что можно…

Когда я щёлкнула выключателем, он уже стоял рядом со мной.

Да, свет включить было можно. Даже оба светильника. Геральт был без сознания и выглядел паршиво. Будто вернулся старик, которого я нашла на рассвете… Он дышал хрипло, тяжело и что-то бормотал.

Мне стало нехорошо.

– Что делать? – спросила я. – Об этом Див не говорил.

– Ничего, – сказал Ладимир. – У нас ничего не осталось. Мазь вот только была… а, он её уже использовал. Значит, точно ничего нет.

– Может, жаропонижающее?

– Если б знать ещё, как оно на него подействует.

– Не подумала…

Я выключила свет, и мы вернулись на диван, но не легли, а по безмолвному согласию сели.

Геральт метался по постели и стонал от боли, будто его бедро жгли калёным железом. И звал… звал ту, которая не придёт.

Я слушала, слушала и вспоминала ту ночь, когда просидела с ним до утра. Повторять её мне не хотелось.

Часа через полтора ведьмак притих, но не из-за того, что ему стало лучше. Он совсем обессилел, только сжимал и разжимал пальцы, и между хриплыми стонами, сжимавшими ему горло, слышалось знакомое: «Ви… ла…».

И я снова не выдержала.

Ощупью приблизившись к кушетке, я села на край и прикоснулась к его пальцам. Он мгновенно стиснул мою руку так, что я только чудом не вскрикнула.

Это была нескончаемая ночь. С каждым приступом боли ведьмак всё сильнее и сильнее сжимал мою руку. Мне казалось, что у меня трещат кости… и, похоже, они действительно трещали, потому что кисть пронзила такая острая боль, что я не выдержала и вскрикнула. Ладимир уже не мог мне помочь – ему самому было немногим лучше, чем ведьмаку, и он вряд ли меня слышал.

Боль была адская, а мужество мне никогда не было присуще. Оглядываясь назад, я до сих пор не понимаю, как ухитрилась пережить ту ночь. Мне медленно ломали руку, а я ничего не могла сделать и чувствовала примерно то же, что и Ладимир в испанском сапоге. Спасло меня то, что я потеряла сознание.

Впрочем, я до сих пор не уверена, был это обморок или я сама начала бредить. Больше это походило на странный сон. Лес, чёрные стволы неподвижных деревьев. Между ними свивается в кольца голубоватый туман, пронизанный лунным светом. Луна высоко, ослепительно сияющий серебряный диск в густо-чёрном, светящемся тёмно-синим светом небе. Высокий юноша – наверное, сам бог Луны, прекрасный, как Луна, и столь же пугающий. Красивое лицо, но волосы, брови и ресницы ослепительно белы. Белы даже глаза, и только в радужке, будто в лунном камне, вспыхивают ярко-голубые переливы…

Очнулась я на диване, и первое, что я увидела – широко раскрытые встревоженные глаза Ладимира. Минуту я пялилась на него в недоумении, потом попыталась сесть, оперлась о левую руку и едва не заорала. И сразу всё вспомнила.

– Как Геральт?

– Да что ему будет, дрыхнет, как младенец, – нетерпеливо отмахнулся Ладимир. – Руку покажи.

Я протянула ему левую руку и сама испугалась. Кисть начиная от запястья сильно распухла и была похожа на один сплошной синяк.

Ладимир очень осторожно её осмотрел.

– Пальцами пошевелить можешь?

Я попробовала и снова едва не вскрикнула.

– Понятно… Одеться сама сможешь? Надо ехать в травмпункт.

– А может, так как-нибудь пройдёт…

– Не пройдёт. Он, похоже, тебе кисть сломал.

Ладимир оделся, потом ему пришлось помогать мне, потому что я быстро выяснила, что одеваться при помощи только одной руки, мягко говоря, крайне неудобно, и мы помчались в Ступино.

Нам повезло, в четыре часа утра в травмпункте никого не было. Врач не пришёл от нашего появления в восторг, осмотрел мою кисть, сказал, что никакого перелома нет, посоветовал приложить лёд и пить успокоительное. Ладимир предложил ему приложить лёд к пятой точке и пообещал его успокоить без всяких таблеток. Врач погрозился вызвать охрану. Ладимир попросил меня выйти. Я подчинилась и села на стульчик возле кабинета, прислушиваясь к тому, что творится внутри. Вроде было тихо, по крайней мере, никто не кричал. Я удивилась, но быстро вспомнила о привычке Ладимира таскать с собой нож, а в этот раз мне показалось, что он даже пистолет с собой прихватил. Когда Ладимир меня позвал и я вошла в кабинет, врач был тише воды, ниже травы. Рентген показал трещины четвёртой и пятой пястных костей и перелом второй. Мою несчастную руку упаковали в лонгету, дали мне таблетку обезболивающего и отправили восвояси.

Мы ехали по предрассветной дороге, опутанной туманом. Ладимир ругался сквозь зубы – насколько я поняла, клял ведьмака на все корки.

– «Голова повязана, кровь на рукаве, След кровавый стелется по сырой траве», – задумчиво процитировала я.

Ладимир покосился на меня.

– Песня о Щорсе, – сообщила я. – Революционная. Мне её бабушка в детстве пела.

Ладимир расхохотался:

– Суровая у тебя бабушка!

– Да вроде не очень, – сказала я. – Но почему она мне пела песенку о красном командире, не знаю.

– Как рука?

– Болит… Неужели придётся целый месяц с этой штукой ходить? Я ведь даже причесаться не могу… как инвалид, честное слово. А подметать как? А одеваться? Даже в душ толком не сходишь…

– Об уборке не беспокойся, это я всё сделаю. И помыться помогу. Но вот причёсывать тебя не рискну.

– Не надо меня мыть! – вспыхнула я. – Сама как-нибудь.

Домой мы приехали в начале шестого. Геральт спокойно спал и выглядел лучше, чем ночью.

– Есть будем? – спросил Ладимир.

– Если хочешь, поешь, а я лучше прилягу. Чувствую себя так, будто мной ночью закусил вампир.