Страница 4 из 19
– Что ты стоишь, дура?! – капитанша потащила Соню за угол. – К лесу! К лесу бежим!
Соня помчалась со всех ног, прижимая Нинку к животу. Женщины пронеслись улочками обреченного военного городка. Дальше простиралось поле, а метров через пятьсот начиналась березовая роща с вкраплениями сосен и осин. Позади не утихала стрельба. Немецкие танки остановились, пропустив вперед пехоту. Солдаты караульного взвода и отдельные летчики отстреливались из-за домов, но были в считанные минуты сметены. Летчики сильны в облаках, а пехота – царица полей. Одна из танковых рот отклонилась, чтобы покончить с аэродромом. Танки таранили лбами беспомощные на земле истребители, довершая учиненный бомбардировщиками разгром. А затем, обогнув городок с востока, замкнули кольцо окружения.
Командир истребительного полка, пара офицеров и дюжина бойцов засели в штабном бараке, пылающем с четырех сторон. Когда их осталось только трое, а патроны и гранаты вышли, раненый в обе ноги командир поблагодарил подчиненных за службу и истратил последний патрон на себя. Старлей и старшина, не сговариваясь, шагнули из руин, задрав руки.
Соня и капитанша подбегали к опушке, когда сзади хлестнул пулемет. Капитанша, охнув, повалилась лицом в траву. Соня тоже упала, едва не раздавив Нинку. Над головой провизжали трассеры. Стрелок фашистской бронемашины выпустил по беглянкам десяток пуль и повел стволом дальше, удовлетворенный проявленной меткостью. Фигурки исчезли в колосящейся ржи. Соня, лежа, обернулась к капитанше, и прикрыла ладошкой рот.
– Ой, Господи, – всхлипывала она, по-пластунски пробираясь к лесу. Ребенка пришлось волочить, как рюкзак. Нинка, естественно, зашлась в плаче. – Заткнись, дура! Заткнись!
Вскоре они были под спасительной сенью деревьев. Ощупав ребенка и убедившись, что руки-ноги целы, Соня пошла через чащу. Не соображая, куда. Лишь бы подальше от фашистов.
Под внезапным сокрушительным ударом любой армии приходится несладко. Красная не стала исключением. Войска откатывались неорганизованными потоками, спонтанно огрызаясь на напирающих фашистов. Штабы утратили связь и управление, царили неразбериха и паника. Противник прочно владел инициативой. Танковые клинья рвали наспех организуемую оборону. В небе господствовало Люфтваффе.
Около шести утра, 22 июня, по раздолбанному проселку, километрах в сорока от границы, катила советская полуторка, выкрашенная в цвет хаки. Водила, новобранец с лицом десятиклассника, крепко держался за баранку, не спуская глаз с дороги. Справа от водителя сутулился командир, ерзая ягодицами по лавке.
– Давай, Снижко, давай! – подгонял время от времени командир. – Жми! Пока они нас тут не захлопнули, как крыс в мышеловке.
– Жму, товарищ старший лейтенант, жму!
Положение было отчаянным. Немецкая моторизованная колонна, судя по издаваемому рыку, двигалась параллельным курсом, только немного южнее, постепенно забирая к северу, и вопрос состоял в том, успеют ли они прорваться к своим или наткнутся на немецкие бронемашины. Последнее означало либо смерть, либо плен, а в плен красноармейцам сдаваться не положено, а командирам тем паче. Как там выдумали в ЦК, русские не сдаются, так что ли?
– Жми, бля!
– Да жму я, товарищ старший лейтенант! Жму!
В кузове на ухабах подскакивали трое одетых в хаки мужчин. Один был богатырского телосложения артиллерийским старшиной с перевязанным кровавой тряпкой лбом, двое других из Лубянского ведомства. Молодой, кареглазый чекист с лицом хорька носил на небесно голубых петлицах по два командирских кубаря сержанта Государственной безопасности. Второй был при шпалах армейского полковника, соответствовавших званию капитана ГБ.[6] Старший из чекистов буквально исходил потом. Жидкость катила по его круглому, словно тыква лицу градом, лысый как колено череп лоснился от влаги. Капитан ГБ раз за разом снимал фуражку, промокая лысину батистовым платочком с вензелями.
«На конфискациях, видать, добыл, – с неприязнью думал артиллерийский старшина, но, язык, естественно, держал за зубами. – Башка плюгавая, как у Гришки Котовского.[7] Такой только солнечные зайчики пускать, в глаза врагам мировой революции», – его собственная, перевязанная кровавой тряпкой, гудела колоколом, а удары пульса отдавались в висках. Война застала старшину на марше. Его артиллерийский гаубичный полк скрытно, под покровом ночи выдвигался к границе, когда на рассвете был неожиданно атакован фашистами. Немецкие танки выскочили из стелющегося по земле тумана, круша артиллерийские тягачи и давя гусеницами лафеты гаубиц. Солдаты и командиры падали под кинжальным пулеметным огнем. И десяти минут не прошло, как от полка остались одни рожки да ножки, как некогда бабушка старшины говаривала. Выжившие кинулись наутек. Немцы их не преследовали.
В лесу старшина отбился от своих, после контузии он несколько раз терял сознание, и вероятно, его посчитали мертвым. Так он, по крайней мере, полагал. Ранним утром старшину милостиво подобрала в кузов полуторка. Старший лейтенант, порученец командира танковой дивизии, возвращался с передовой в штаб. Война подкараулила его в пути. Теперь старлей психовал, сомневаясь, что найдет комдива в пункте назначения. Судя по несмолкающей канонаде, бои шли несколько восточнее. Это говорило о быстроте продвижения немцев и о том, что они вот-вот очутятся в окружении. Если уже не очутились.
Не успела полуторка приютить старшину, как дорогу заступили двое. Один энергично замахал руками, второй, для верности, вытянул из кобуры «Маузер» и дал пару выстрелов над кабиной. Водила нажал на тормоза. Старлей еле успел выставить руки, и потому не расквасил нос. Старшина в кузове повалился на пол, ударившись многострадальной головой о борт. Из глаз посыпались искры, сразу возобновилось кровотечение.
– Чтоб ты, курва, сдох! – выкрикнул в сердцах старшина.
– Какого черта?! – завопил из кабины старлей. – Что вы себе позволяете, товарищи?!
– Закрой поддувало! – низкорослый капитан ГБ заскочил на подножку полуторки. – Кто такие? Документы! Живо!
Разглядев знаки различия ГБ, старлей прикусил язык.
– Машина порученца командира двенадцатой танковой дивизии, – доложил за старлея водитель. – Направляемся в штаб дивизии.
– Тебя не спрашивают! – рявкнул капитан. – Бумаги давай!
Артиллерийский старшина в кузове затаил дыхание, надеясь, что ГэБисты не расслышали пожелания подохнуть. «Кажись, я не громко сказал?»
Мельком просмотрев бумаги, капитан, было, собрался занять место старлея в кабине.
– Еще долбанут, из кустов… – заметил сержант ГБ. Это скорректировало планы. ГэБисты полезли в кузов.
– Ты кто такой? – спросил капитан через минуту. Старшина, приложив ладонь к кровавым бинтам, представился.
– Дезертир, б-дь?
– Никак нет, товарищ капитан государственной безопасности.
ГэБист смерил старшину взглядом, потом оглянулся на рев немецких танков за деревьями, совсем неподалеку и, очевидно, решил, что с допросом разумнее повременить. Немцам голубые околыши до лампочки. Даже наоборот, как для быка красная тряпка.
– Давай, трогай! Потом разберемся.
Приблизительно до половины седьмого полуторка продиралась через сосновую чащобу. Деревья стояли стеной, в воздухе пахло смолой и мхом. Картина была бы мирной, если б не канонада и рев неприятельской бронетехники. Капитан ГБ, вслед за старлеем, начал подгонять водителя.
– Гони, давай! Ты что, б-дь, заснул?! В плен собрался?! Дезертир, б-дь?!
Водитель сквозь зубы выругался:
– Час от часу не легче.
Ближе к семи лес стал перемежаться редколесьем. Чувствовалось, что опушка не за горами. «Тут-то все и решится», – нутром почувствовал старшина. Неожиданно водитель опять резко затормозил. Тройка в кузове посыпалась друг на друга кубарем.
– Какого буя?! – завопил младший ГэБист. При падении он разодрал щеку. – Ах, черт, кровь… кровь…
6
В СССР служба в политической полиции считалась куда почетнее военной. В соответствии с этим принципом одинаковые звания в РККА и ГУГБ НКВД отличались на несколько порядков. Например, звание капитана ГБ соответствовало армейскому полковнику, и так далее
7
Революционер с уголовным прошлым. Убит при загадочных обстоятельствах в 1925 г.