Страница 44 из 77
Глава девятнадцатая, в которой мы устраиваем чемпионат по спортивному ориентированию и проваливаем очередные переговоры
- То есть, свет они нам включать не собираются, - зачем-то уточнила Катерина.
- У Зямочки на этот счет есть своя теория, - сокрушенно вздохнула бабуля, - если пленника оставить в темноте на некоторое время, он теряет чувство пространства и времени. А это - самое страшное для того, кто стремится к цели. Потеря чувства времени и пространства ведет к апатии. Апатия ведет к тому, что тебе становится наплевать на результат, и с тобой гораздо проще договориться. Ты выбалтываешь все свои секреты, тебе уже не важно, победишь - или нет. Темнота лишает тебя воли.
- Ужас, - голос Катерины дрожал, - отродясь не было у меня никакой воли.
- Держи это при себе, - по бабулиному голосу сложно было сказать, пала она духом или нет, - главное - не раскрывать врагам свои сильные места.
Дальше мы погрузились в звенящую тишину. В темноте тишина была душной и тесной, хотелось выть и вырываться, бежать, орать - делать все, что угодно, но не слушать эту тишину. Это было невыносимо.
- Где мы? - спросила я, нашаривая бабулину руку, - у тебя сильно болит голова?
- Голова у меня болит не сильнее, чем у любой старой дуры, доверившейся бывшему товарищу по партии, схлопотавшей за это по кумполу, - раздался из темноты недовольный бабулин голос. - А вот где мы находимся - понятия не имею.
Мы еще немного помолчали, а вот потом началось что-то невообразимое: коварный Зямочкин план по лишению нас воли и мужества начал действовать. Сначала мы просто сидели и пытались понять, как же так причудливо сложились звезды, что мы угодили в такую темнотищу. Будущее представлялось нам неясным. И тут я очень кстати подумала, что вполне прилично держусь, и почти совсем не страшно, а моя хваленая клаустрофобия не дает о себе знать. И началось. Пухлая тишина и темнота начали давить на меня стопудовой тяжестью, звон в ушах медленно нарастал, а воздуха становилось все меньше. Пораженная внезапным открытием, что у меня такие маленькие легкие, я забарахталась, в слепую полезла к бабуле, подвывая:
- Они откачивают отсюда воздух, бабуля, я поняла, они откачивают весь воздух, я совершенно не могу дышать!
- Детка! - гаркнула бабуля, пытаясь ухватить меня покрепче.
- Марья Степановна! - подвывала из своего угла Катерина и хватала меня за голову.
Наши вопли метались в вязкой, гулкой темноте, мы барахтались, начисто позабыв, где верх, где низ, извивались и вопили.
- Я задыхаюсь! - визжала я.
- Ты задыхаешься? - пугалась до полусмерти Катерина, в жизни не слыхавшая о клаустрофобии, скрутившей меня по рукам и ногам, - а я, я задыхаюсь?
- Не знаю! - билась я, силясь ухватиться за кого-нибудь, - наверное, задыхаешься!
- Девочки, прекратить истерику! - рявкнула бабуля и влепила мне звенящую пощечину. Вторая, судя по звуку и подругиным восклицаниям, досталась Катерине.
- Заткнуться, - скомандовала бабуля, - дышать носом, глубоко, одной рукой держаться за меня, второй - за стену. Я сказала - за стену, а не за мой нос, Галка, приди в себя!
- Ба-бабуля, - проныла я, - я зады…
- Я сказала заткнуться, - отрезала бабуля, - слушать меня, сейчас я буде петь.
- Ехал по-езд но-о-омер во-о-осемь
Ленинград-Москва-а-а-а-а, - запела бабуля отвратительным дребезжащим голосом. Меня передернуло, - спокойно, девочки, скоро мы выберемся отсюда, - приговаривала бабуля, - скоро выберемся отсюда, темнота, это ерунда, дышим, держимся за стену, все будет хорошо, - и продолжила петь:
- Я ле-жал на ве-е-е-ерхней по-о-о-олке
И как будто спа-а-а-ал…
В те- е-е-емноте я замеча-а-а-аю
Чей- то чемода-а-а-а-ан, -скажем прямо, мою бабушку зовут не Монсеррат Кабалье. Словами не описать, как противно она поет. И репертуарчик у нее тот еще. Понятия не имею, где она откопала эту замечательную песенку, но нас с Катериной начало потихоньку отпускать. Одной рукой я держалась за бабулю, другой - за прохладную стенку, старательно дышала носом, а шарики в моей голове в это время медленно выезжали из-за роликов.
- Вот и хорошо, - ворковала бабуля, - человек чемодан в темноте заметил, и ничуть не испугался.
- От-кры-ваю, за-кры-ва-а-а-аю,
Что я ви- и-и-ижу там? -продолжала петь бабуля, - что я вижу там? - спросила она себя, немного подумав, и сама ответила, - да ни фига я там не вижу, но это не страшно. Темнота у нас что? - ерунда, и ничего кроме. Сплошная видимость, вернее - невидимость. А так - все то же самое: пол, стены, потолок, все хорошо, мои дорогие, все хорошо.
- Бабуля, - прошептала я, - мы не выберемся? Нас замуровали?
- Вот еще, - фыркнула бабуля, - кому вы нужны - муровать вас. Муровальщиков на таких, как вы, не хватит. Мы обязательно выберемся, и камня на камне не оставим.
После этих слов мне полегчало настолько, что я смогла сесть, подползти к стене, за которую держалась и облокотиться на нее спиной.
- Ну, как? - поинтересовалась бабуля.
- П-порядок, - выдохнула я.
- Катенька?
- Как огурчик, - сипло отрапортовала Катерина.
- Будем дурить? - подозрительно протянула бабуля.
- Будем, - кивнула я, - но позже. Постой, - зашептала вдруг я, сраженная внезапным озарением, - кажется, припоминаю, когда именно я видела твоего Василия Геннадьевича в детстве.
- Ну и ладушки, рада, что у тебя такая хорошая память, - погладила меня по голове бабуля и зашарила по карманам, - хоть бы папиросы оставили, сволочи.
- Это, судя по всему, - зловеще протянула Катерина, - вторая часть их страшного плана по лишению пленников воли.
- Пусть утрутся, - выплюнула бабуля, - мы с ними еще не закончили, - не знаю, как пойдет дальше, но пока бабуля не демонстрировала сломленную волю и порушенное стремление к победе.
- Да стойте же, - выкрикнула я, волнуясь, - Василий Геннадьевич - это тот самоубийца, который пел под вашими с дедушкой окнами серенаду и пытался увезти тебя из-под венца?
- Ну, - выплюнула бабуля, - он почему-то слегка запамятовал, что я уже сидела под венцом, причем весьма неплохим.
- Как же, как же, - обрадовалась я, - помню отлично, дедуля еще спустил бедняжку с лестницы, а потом гнал его до Парка Победы…