Страница 20 из 58
А теперь ей кажется, что она не уснёт вообще. Больше никогда.
— Сколько вы ещё там будете? — спрашивает Микаса.
— Без понятия. Может быть часа два — три, — отвечает мужчина. — А что, тебе скучно?
— А тебе нет? — отвечает она вопросом на вопрос.
— Мне да, — признаётся Леви.
Микаса улыбается в пустоту. Сейчас ей не скучно… Не одиноко, не грустно. Сейчас ей вообще кажется, что она — самый счастливый человек в мире.
— Почему ты не хочешь хотя бы попытаться присоединиться к другим? — глупый вопрос, но она не хочет, чтобы снова повисала тишина.
— Я не очень-то люблю такое, знаешь, — ехидно отзывается Аккерман. — Да и как ты вообще представляешь меня, дрыгающегося и орущего под музыку?
Микаса смеётся:
— Я не совсем о том, чтобы дрыгаться и орать. Я про то, чтобы быть ближе к другим людям, а не сидеть в стороне, как маньяк-наблюдатель.
Леви хмурится. Ближе к другим людям… А разве он далёк от них?
— Знаешь, у всех людей свои предпочтения, — туманно отвечает он.
— И ты предпочитаешь закрываться ото всех?
— Почему ото всех? — выразительно переспрашивает Леви. — Если бы я был закрыт ото всех, рассказал бы я тебе всю свою жизнь три года назад?
Микаса открывает рот, чтобы возразить, но тут последняя фраза врезается в голову.
Действительно…
Он рассказал ей, тогда ещё совсем чужой, почти всё о себе… А что не рассказал, она узнала потом.
— Да… и правда… — вздыхает Микаса.
— Ты ведь тоже не любишь это, — проницательно замечает мужчина.
— Единственное, что я не люблю открывать людям, это свои планы… — возражает Микаса. — А в остальном… меня легко прочитать.
— Я не о том, что ты не открываешься людям, — говорит Леви. — Я о том, что ты не любишь привязываться к кому-то. Как и я.
Микаса вздыхает:
— Я избегаю только один тип привязанности. Самый хрупкий. Но у меня есть люди, которых я очень люблю, и которыми дорожу больше своей жизни.
— И с которыми чувствуешь себя лишней? — дополняет Леви.
— Я не… — начинает девушка. — Дело ведь не в них… дело во мне. И я говорила изначально вообще не про привязанность, а про то, что ты мог бы быть с людьми более открытым, а ты перевёл тему.
— А если я не хочу, будешь меня переучивать? — с напором произносит Леви.
Микаса поджимает губы. Она не имеет никакого права учить его, как жить. Повисает напряжённая тишина.
Ей кажется, что она через телефон чувствует его раздражение.
— Прости, — единственное, что она придумывает.
— Что? — непонимающе спрашивает Леви.
— Я не должна лезть в твою жизнь, — поникшим тоном поясняет Микаса.
— С чего ты решила, что я обижаюсь?
— Просто… ты так ответил…
Аккерман неслышно вздыхает.
«Я не должна лезть в твою жизнь…»
Но ты уже там…
Как и Эрвин, сказавший эту фразу несколько часов назад.
В какой-то момент эти слова чуть не срываются с его губ. Он едва успевает включить заторможенный мозг.
— Почему ты постоянно извиняешься? — спрашивает Леви.
— Не хочу показаться наглой…
— Только поэтому?
Он слышит, как она дышит. Тяжело… Как будто задыхается. В какой-то момент он уже собирается спросить, что с ней такое, и не приступ ли у нее, но она отвечает:
— Я часто могу сболтнуть лишнее, и мне кажется, что иногда я способна… спугнуть кого-то. Кого-то разочаровать. Я не хочу этого.
— Тебе кажется, — заверяет Леви. — Люди, которые так думают о себе, обычно самые добрые.
Её дыхание, кажется, нормализуется. А может быть ему только казалось?
— И слабые… — добавляет Микаса.
— Ты не слабая, — уверенно заявляет Леви.
— Тогда почему на меня все это так повлияло? Перелет, мама, книга…— голос становится уставшим. Внутри него что-то снова больно стягивает грудь.
Прекрати жаловаться ему…
— Микаса, смертельное заболевание у матери это уже огромный стресс, а ты ещё и сильно чувствительная.
— Я об этом и гово…
— Чувствительность, это не слабость. Слабость — это строить из себя жертву, насколько бы мелкая проблема тебя не поразила. Слабость — это неумение взять себя в руки и всем ходить и рассказывать, как весь мир ополчился против тебя.
Но внезапно у него что-то щёлкает в мозгу. То, что казалось раньше неважным. Что-то, что росло на поверхности, но на деле имело очень глубокие корни. Как верблюжья колючка…
Леви резко поднимается на диване, хмурясь:
— Подожди, перелёт?
Девушка замолкает, громко сглотнув.
— Все люди не сразу отходят от перелётов…
— Ты бы не заметила этого после всего, что произошло… — возражает Леви. — У тебя аэрофобия?
Микаса молчит, и Аккерману снова хочется увидеть её лицо. Догадка пришла неожиданно, и ему не хочется, чтобы она подтверждалась…
— Да… — тихо отвечает она.
— И, дай угадаю, я единственный теперь, кто об этом знает?
— Да…
Леви сжимает челюсть от раздражения.
— Ты не сказала Эрену? — спрашивает он сквозь зубы.
— Леви, какая разница…
— Большая, — отвечает он.
— Мы чуть не потеряли мать, а я буду лезть к Эрену со своими детскими страхами?
— Было бы дело только в твоих страхах, я бы молчал. А так вся твоя жизнь, кажется, сплошные мысли о своей ущербности и неуверенность в себе. Он тебя любит, Микаса! — его голос начинает срываться на крик. — Тебя любят даже те, кто знает тебя столько же, сколько знаю и я… Прекрати скрывать от них свои эмоции. Прекрати отделять их от себя. Прекрати считать себя помехой в их жизни.
Аккерман старается сдержать себя в руках. Но не может. Кажется, что с криком на неё выходят и его собственные мысли, его собственная боль, которые он давно похоронил… живьём. И теперь они, живые, в вечной агонии скребут крышку гроба и истошно кричат.
Он не может удержаться…
Эти мысли появились у Аккермана ещё днём, когда он зашёл в дом.
Тупое самопожертвование, тупая закрытость от других людей.
То же самое, что и у него… В этом они так похожи.
— Ты сама делаешь себя одинокой. А одна ты не справишься.
— Но ты ведь справляешься… — замечает Микаса сиплым голосом.
— И что, думаешь, я счастлив? — внезапно вырывается у него.
Звенящая тишина…
Он не собирался об этом говорить…
Он даже не думал об этом.
Леви словно приходит в себя после кошмарного сна.
Это не он сказал… Кто-то внутри него.
— Я счастлива… — глухо отвечает девушка.
—Да… — выдыхает Леви. — И ты, и я счастливее, чем… восемьдесят процентов живущих на планете. Но это не значит, что у тебя не может быть проблем. Это не значит, что ты должна скрывать это от других.
— Я не хочу вмешивать их в свои переживания, Леви, — тихо произносит она надломленным голосом. — Я ненавижу себя за то, что вмешала тебя в это. Я не хочу, чтобы люди видели меня такой… Я привыкла жить с этим и разбираться сама…
— Вот почему ты сильная, — отвечает Леви.
***
Зарядка на его телефоне села, и Микаса снова остаётся в одиночестве. Почему он до сих продолжает слушать её нытье? Ей стыдно за это…
Как же ей хочется, чтобы он был здесь.
Как же ей хочется обнять его, прислониться носом к его плечу, и просто просидеть так вечность. Ей его не хватает, и Микаса уже не может врать самой себе…
Он нужен. Очень сильно нужен.
Девушка вытирает слёзы рукавом. С ним она не чувствует себя лишней.
А ведь он такой же… Тоже боится подпускать людей слишком близко. Не хочет разделять с ними свои проблемы и боль. Выговаривая всё это ей, он говорил это самому себе.
Думаешь, я счастлив?
Ей хочется сделать его счастливым. Но она не знает как. Девушка даже до конца не понимает, чувствует ли он к ней хоть что-нибудь, или же всё это просто дружеская поддержка.
Какая-то… опека…
Забота.
А она здесь мучается со своими детскими чувствами. Раздражает его, хоть он этого не признаёт. Она ведь тоже никогда не скажет человеку, что он его бесит…
Единственное, чем она гордится сейчас, это тем, что сдержала себя и не разнылась прямо ему в трубку.