Право палача

— Из Розалинды я даже тень твою сделать не смог, — продолжал он. — Из-за тебя я потерял голову ещё тогда, на крыше лекарни. Ты будто и есть воплощение морового поветрия, которое топит в крови всё, кроме того, что уже мертво. Призрак целого мира, почти уже растерзанного и сожжённого. Даже Лейта тебе удалось сгубить! Я рассчитывал только успеть разок поцеловать тебя перед знакомством с Гартунгом. Куда мне до него? Видно, в расчётах я ошибся, раз ты здесь.  

Каспар оперся на спинку стула. Тяжёлый взгляд пронизывал, пробирался под слои ткани. 

— Следы от оспы есть и на теле, так?

— Проверь, — с вызовом отозвалась Клавдия. — Но с одним условием: это не повторится, если я ещё раз увижу Розалинду на пороге.

— Встречное условие. Я никогда не буду ставить твою жизнь выше жизни любого из мортусов и медиков. Я уважаю тебя не более, чем Тому и Клеманс, и так будет всегда, пока мы живы.

— Ах, так? Поглядим ещё, — Клавдия рассерженно вырвала деревянный бюск, расписанный розами, из корсета и принялась вынимать булавки из рюш.

— Ты будешь жалеть, — Каспар заинтересованно покрутил в руках расписную гладкую лопатку бюска. — Но тебе должно понравиться с твоим дурным вкусом. Не беспокойся, я тоже крепко пожалею потом.

— Хватит меня задирать! — процедила Клавдия сквозь зубы, не переставая разбрасывать части платья по полу. — Кому вообще ты нужен, кроме грошовой проститутки?! Ты у нормальной женщины вызовешь только заикание.

Каспар рассмеялся. Клавдия поздно осознала, как глупо выглядит, одновременно пытаясь его унизить и раздеваясь. В её-то мыслях всё шло своим чередом: мрачный подвыпивший сумасброд утащил её в своё логово, уже скинул рубашку в ту же кучу, что она — юбки. Разумеется, дальше всё пойдёт до того бесцеремонно, грязно и разнузданно, что мечты, посещавшие её тогда, за злополучным завтраком, будут вмиг забыты, ведь действительность выдумывает вещи похуже, чем крошечный человеческий рассудок, пускай растлённый до предела.

«Падай ниже! Ещё ниже!» — умоляло тело.

— Перестарался с дровами. Теперь здесь жарко. Сколько всего на тебе висит ненужного!

Подмастерье осторожно потянул тесёмки накладных карманов с гербовой вышивкой.

— Не трожь. Сам ты ненужный!

— Не груби мне. Тем более, у меня дома, — серьёзно проговорил Каспар, — тем более, когда смеешь дразнить.

Услышав в ответ молчаливое злое согласие, он подхватил Клавдию и уволок на кровать.

Распустив её корсет, он почему-то замер и сказал:

— Дыши уже.

— Я дышу.

Каспар ладонями ощупал её талию.

— Чем это ты дышишь, если… Вот проклятье… Распрямляйся! Рёбра не могут быть настолько искривлены! Они просто раздавили бы тебе печень.

— Не имел ещё дела с благородными дамами? — спросила Клавдия из-за плеча. — У всех нас такие фигуры. Есть, конечно, испорченные и раздобревшие, но ты видишь classicus.

— Н-да, — тихо проговорил Каспар, — ладно. К этому можно привыкнуть. Поразительное у тебя здоровье, если такое тяжёлое увечье до сих пор не вызвало недомоганий. А ямки на теле ещё глубже, чем я думал. Словно отверстия флейты, ох! Как успокаивает трогать их! Отчего все любят гладкую кожу? В ней нет ничего интересного.

Смесь досады и влечения одолевали Клавдию. Каспар заполнял собой не только её тело, но ещё и проникал в доселе никем не тронутую душу, вытесняя привычное, но бывшее ей дорогим и важным. Он был даже слишком опытным для неё: мягко дал почувствовать вес своего тела, двигался размеренно, упорно, убаюкивал её самообладание, меняя на судороги и звон стекла в ушах. Натешившись, отпустил её и устроился рядом, взирая без слов.

— Вот бесстыдник!

— Не правда. Стыд приятен, когда ко двору. Кажется, я чувствую кожей твой взгляд.

Свеча догорела, но свет углей из-за погнутой заслонки выдавал его поджарый, как у волка или гончей, живот, рельефные бёдра, плоские островки суставов колен. Для Клавдии ничего не было откровеннее этих скрытых от глаз мест. Порой ей хотелось стянуть кожу с людей и понять, какие под ней обнаружатся тайны, видит она головку кости, хрящ, холмик жира либо нечто иное, более сложное. Теперь она сомневалась, сатириазис испытывает или интерес, близкий к научному. Пока она внимала вольному течению мыслей, Каспар вытянул из своих вещей ремень.

— Если и сейчас ты не сбежишь, я буду просто поражён.

— Что ты задумал? — Клавдия поджала под одеялом ноги.

— Наутро я в глаза тебе побоюсь взглянуть. Но я устал трусить перед самим собой.

Он обернул ремень вокруг шеи и продел конец в пряжку, затягивая петлю.

— Тяни. Сильно.

— Ты задохнёшься, — опешила Клавдия.

— Нет. У тебя не хватит сил пережать сосуды настолько. Это опасная игра, но иногда — можно. Думаю, сегодня именно такой день. Познакомишься поближе с асфиксией.

Удавить живого человека, и правда, оказалось непросто, но через некоторое время Каспар пугающе обмяк и стал стремительно засыпать, а тело его, напротив, всё ожило, выдирая себя из лап смерти. Зрелище сильно переходило границы нормального в понимании Клавдии.

— Что особенного ты чувствуешь? — спросила она.

— Полёт. Лёгкость. Пограничье между одним миром и другим. Такую эйфорию, что её и не описать словами, — сомнамбулически прошептал подмастерье. — Моя жизнь в чужих руках, как же этого не хватает! Я захлёбываюсь ежедневно сам собой, а сейчас одиночество отступило. Теперь ты умеешь это делать. А если ошибёшься, то не вини себя.

Как Каспар ни отпирался, Клавдия вынудила его проделать то же самое и с ней. Грубая кожа ремня на шее сдавила горло и вызвала приступ страха, но она не смогла вскрикнуть и вырваться, проваливаясь в мягкую, уютную темноту, где её бережно раскачивали и перед глазами пульсировали эфемерные алые пятна. Померкли все отблески света и под собой Клавдия ощутила невидимую мембрану, упругое дно.

Дно своего бытия, предел чувственного безумства. Она дала практически убить себя прямо во время совокупления.