Страница 14 из 71
Странно, что из всех фотографий, которые могут храниться в бумажнике, я выбрала эту. Бессмыслица какая-то! Я со стоном падаю назад на подушку, закрывая лицо ладонями.
— Ты в порядке? — Шон осторожно прикасается к моей руке, будто хочет успокоить, но на самом деле скорее опасается моей реакции. «Клянусь, если он ещё хоть раз спросит все ли в порядке, я его ударю», — мысленно раздражаюсь я, но, убирая руки от лица, мило улыбаюсь и киваю. Тут же, в ответ на моё лицемерие, в голове раздается голос: «Мы с тобой абсолютно одинаковые. Вот почему я вижу тебя насквозь. Никто из нас не показывает свою истинную сущность. Так что мы оба притворяемся». Чёртов Ник! Я отмахиваюсь от его слов, как от назойливой мухи.
Шон наклоняется вперед, опасаясь нового приступа, и не сводит с меня глаз.
— Взгляни, — протягиваю ему фотографию и ожидаю реакцию, покусывая губы. Пару минут он молча рассматривает карточку, не произнося ни слова. Его губы поджаты в раздумьях. И пока он анализирует ситуацию, я прихожу к выводу: все, что делает этот парень, имеет цель и необходимость. Каждый его дальнейший шаг планируется заранее. Каждое слово тщательно продумывается и взвешивается. Словно цель всей его жизни — ни минуты не потратить на лишние действия или пустые рассуждения.
А я не такая. Мне кажется, что не такая. Но не зря ведь говорят, что противоположности притягиваются?
— Зато мы теперь знаем, что Николас действительно один из нас, — возвращая мне фото, Шон откидывается обратно на подушку. — По крайней мере, в том возрасте он выглядел нормально.
Я фыркаю.
— Прекрасно! Но когда я окажусь права, не говори, что я тебя не предупреждала!
Шон вздыхает, а я поворачиваюсь на бок, подкладывая руку под голову, и пользуюсь возможностью получше его рассмотреть.
— Ты что-нибудь помнишь из своего детства? Родителей, друзей, может, свою собаку?
— Нет. — Шон протягивает руку к ночнику, выключая его, и комната погружается в темноту. — Такое чувство, будто я только родился. Сразу взрослым. Звучит глупо, но это так.
— А вот Ник помнит, — намеренно делая ударение на имени, говорю я.
— Снова ты за свое, — усталость явственно проступает в его голосе.
Ну почему так? Миллион вопросов, как пчелиный рой, атакует мой разум, Рид же, как остров невозмутимости, молча продолжает пялиться в потолок.
— Подумай сам, ведь это странно, что у меня в кошельке лежит ваше фото. Ни отца, ни матери. А фотография многолетней давности. Что-то важное случилось тогда… в детстве. И Ник единственный его помнит.
— Я не знаю, Ви, — кажется, терпению приходит конец. — Спроси его сама, раз уверена, что он помнит.
— Пф-ф, несмотря на то, что сейчас я не доверяю своей памяти, словам Ника я не доверяю ещё больше!
— Давай спать, — произносит Шон, зевая. — Через пару часов рассвет, а утром надо решить, что делать дальше. Поговорим после.
Он прав. Мой разум сейчас так устал, что вряд ли я смогу заставить его разобраться в случившемся. Возможно, в предложении Шона обратиться к Нику есть разумное зерно. Вдруг тот и правда что-нибудь расскажет. «Конечно, если подфортит нарваться на его хорошее настроение, — думаю я, натягивая повыше одеяло. — А если уж совсем повезет, то, может, он даже врать не будет».
«Ладно. Выясню завтра», — решаю я, ставя окончательную точку на своих размышлениях. Откидываюсь на подушку, наполнитель в которой свалялся колом, и пытаюсь заснуть. Ворочаюсь с боку на бок, считая ребрами впивающиеся пружины, но сон так и не идёт. После обнаруженной очевидной связи между мной и ребятами я еще больше задумываюсь о четвёртом парне. «Где он сейчас? Все ли с ним в порядке? А вдруг он тоже был в поезде, и мы просто разминулись?»
Я закрываю глаза, мечтая, что утром проснусь в своей постели (где бы она ни была), а все произошедшее окажется дурацким сном. Перед глазами ещё несколько мгновений мелькают мутные образы, а потом разум отключается.
Вокруг совершенная темнота, пахнет затхлостью и моющими средствами. Я оглядываюсь по сторонам, но вижу лишь контуры предметов, так как в помещении совершенно отсутствуют окна. Вокруг меня огромными горами возвышаются баки и металлические стойки со сложенными на них вещами. Я делаю пару шагов и, спотыкаясь о швабру, тихо ругаюсь себе под нос. Пустое ведро, упав, с гулким стуком откатывается к стене.
Услышав громкий хохот, я поворачиваю голову и вижу очертания парня. Да, судя по низкому смеху, это определённо должен быть парень. Он сидит на полу, прижавшись спиной к двери и согнув ноги в коленях.
— Я вижу, ты успокоилась.
— Уверен? — Я пихаю подошву его ботинка носком своего. — Это все еще твоя вина, что мы заперты тут. Возможно, на всю ночь. Все потому что кое-кто внезапно захотел пообжиматься в студенческой прачечной? — наиграно спокойно говорю я и тут же добавляю: — Надеюсь, хоть мальчикам, в отличие от нас, сейчас весело.
— О, им определённо весело, — ухмыляется он. — В компании девчонок из института искусств тем более. Они наверняка уже в кинотеатре.
— Где должны были быть и мы, — поправляю я. — Если бы не твоя вечно ищущая приключений задница.
— Прекрасная задница, должен отметить.
— Спорно.
Медленно подхожу ближе, и парень опускает ноги, вытягивая их перед собой. Я сажусь сверху и чувствую, как он проводит руками по моей спине, задирая свободную футболку вверх и касаясь кончиками пальцев ребер.
— Слишком поздно извиняться, уже слишком поздно[1], — откинув голову назад, начинает петь он, совершенно безуспешно пытаясь подстроиться под ритм, но так фальшивит, что, поморщившись, я закрываю ему рот рукой и начинаю смеяться.
— Хватит, прошу, — умоляю я, крепче прижимая пальцы к его губам, отчего последние слова становится невозможно разобрать. — Я, конечно, люблю тебя, но, умоляю, прекрати. Ты ужасен.