The Sound of Settling (ЛП)

Она бежала от него не потому, что не хотела его. Она бежала, потому что не думала, что сможет заполучить его.

Клаус хочет дотянуться до нее, обнять и поцелуем прогнать боль, которой нет места внутри. Но боится, что она снова сбежит. Боится, что он не выдержит, если она это сделает.

— Кэролайн… Ты должна понять. Я ненавижу свою жизнь здесь, я ненавижу своего отца. Я занимался этим задолго до того, как встретил тебя.

— Я знаю. И именно поэтому я понимаю, что мы больше не можем этого делать. Я не могу притворяться, что не знаю, что ты хочешь уйти, и не могу просить тебя изменить свое решение, изменить свои планы, терпеть работу, которую ты ненавидишь. Друзья не заставляют тебя выбирать, — она тяжело сглатывает, ее губы дрожат, а лицо сжимается от горя. — Ты мне слишком нравишься, Клаус. Однажды, будь то через неделю, или через месяц, или через год, ты получишь перевод, а потом разобьешь мне сердце, а я не могу так поступить с собой, — она замолкает, судорожно вздыхая, словно готовясь к следующим словам. — А это значит, что ты и твои романтические рисунки должны оставить меня в покое.

Клаус чувствует, как весь жар уходит из его тела.

— На самом деле ты не это имеешь в виду, — говорит он слабым голосом, чувствуя неприятное покалывание в глазах.

— Нет… Но я должна. Всю свою жизнь я умела обращаться с вещами только двумя способами. Либо контролировать, либо отпустить, — она поворачивается на каблуках. — Не ходи за мной, — говорит она прямо перед тем, как исчезнуть через заднюю дверь в темном переулке.

========== Часть 8 ==========

Клаус пытается сварить себе кофе, но он получается пресным, безвкусным и наполняет его скорее болью, чем энергией. Он пьет растворимую смесь Джошуа до тех пор, пока ему не хочется умереть. Он идет в «Старбакс» и чувствует, что с каждым глотком теряет кусочек своего чёрствого сердца.

Клаус не думал, что можно чувствовать себя более несчастным, чем он уже чувствовал, не думал, что есть какой-то способ опуститься ниже, чем он уже был. Но он ошибся. Теперь даже хороший кофе разбивает ему сердце. Вот какой он жалкий.

Клаус бросается в работу, мало спит, часто забывает пойти домой. Хорошо, что Элайджа хранит в офисе чистые рубашки и носки, а также внушительный набор галстуков. Его счет за химчистку вырастет на пару сотен с учетом того, как часто Клаус заимствовал костюмы у брата. Но пока все остальное разваливается, работа взлетает.

За полторы недели Клаус делает больше успехов, чем за последние два месяца. Сочетание плохого характера и тонкого терпения, кажется, побеждает. Если бы он только раньше понял, что крики и грубость облегчат ему жизнь… Избавился бы от скуки навязывать элайджевскую вежливость, которой он просто не обладает.

В конце концов, однако, все, что имеет значение — это оплачиваемые часы и закрытые сделки. Это то, что освободит его, если он не сойдет с края первым. Похоже больше на танец на острие ножа, но это единственный путь к спасению. Если процесс в конечном итоге будет стоить ему немного больше кусков собственной души, то так тому и быть.

Сегодня среда, или, может быть, все еще вторник, он не уверен, он больше вообще ни в чем не уверен. Клаус проводит еще одну бессонную ночь, когда раздается тихий стук в дверь. Он поднимает глаза от разбросанных перед ним бумаг.

— У тебя есть минутка? — спрашивает Элайджа.

— Не совсем, — отвечает он, впервые за последнее время взглянув на часы.

Уже перевалило за 10, а он даже не думал уходить. С усталым вздохом Клаус роняет ручку на стол и, откинувшись на спинку стула, проводит рукой по лицу.

— Ты постучал, — говорит он, жестом приглашая Элайджу войти. — Должно быть, это серьезно.

Его брат закрывает за собой дверь, прежде чем опуститься на сиденье напротив Клауса с той же элегантностью, с какой он делает почти все. Он и Элайджа не могли бы быть более разными, даже если бы попытались. Его брат движется по жизни с грацией оленя; Клаусу постоянно кажется, что он спотыкается, как слепой кабан посреди охоты, просто пытаясь не отставать.

— На тебе моя рубашка, — сухо замечает Элайджа, неодобрительно оглядывая растрепанный вид Клауса. — И заметь, это не лесть.

— Да? Что же ты собираешься делать? Подать на меня в суд?

— Когда ты в последний раз был дома, Никлаус?

— Если это то, о чем ты хотел поговорить, то уходи.

— Возможно, для тебя это будет сюрпризом, но я не могу контролировать свои чувства, когда вижу, как ты проваливаешься под землю.

— Ну, как тебе больше нравится, брат, — отвечает он, пренебрежительно пожимая плечами, протягивая руку за кружкой и допивая остатки растворимого кофе, который простоял там несколько часов. Он ледяной и отвратительный, но не намного хуже, чем когда был еще горячим. — О чем ты хотел поговорить?

Элайджа пристально смотрит на него своим пронзительным, глубоким взглядом.

— Я хотел, чтобы ты знал об этом до завтрашнего официального объявления, — начинает он с необычной осторожностью. — Майкл назначил меня руководить нью-йоркским филиалом.

Клаус становится жутко тихим, еще глубже погружаясь в свое кресло. Он чувствует, как что-то поднимается с него: тяжесть, ожидание, раздробленные кусочки его души, нельзя точно сказать.

Элайджа позволяет тишине растекаться между ними, терпеливо ожидая реакции.

— А, — говорит он удрученно после долгой паузы. — Полагаю, мы оба знали, что у меня никогда не было шанса. Тогда поздравляю тебя.

— Ты не должен притворяться, что рад за меня, я не виню тебя.

— Я счастлив за тебя, Элайджа. Ты можешь уйти отсюда, я больше ничего не могу тебе сказать. Тот факт, что я разочарован собой, совершенно не связан с твоим успехом, — Клаус издает лающий смех, который царапает его горло. — Не знаю, почему я думал, что Майкл освободит меня. Он слишком наслаждается тем, что я у него под каблуком, как старая жвачка.

Элайджа вздыхает.

— Никлаус… Почему ты все еще здесь?

— У меня есть работа.

— Не здесь, сейчас. Я имею в виду здесь, в фирме. В «Майклсон и сыновья».

— Может, я и не его биологический сын, но все еще несу на себе весь ущерб, который может причинить только отец. Я заслужил право причислить себя к сыновьям.

— Это совсем не то, что я сказал, и ты это знаешь.

Клаус серьезно задумывается над этим вопросом. Это тревожное задание, которого он избегал — ну, в общем, всю свою жизнь. Он предпочел бы держать банку с червями под закрытой крышкой, если это может помочь. Правда часто бывает ужасно неудобной.

— Это то, что я всегда намеревался сделать, — говорит он наконец. — Это все, что я умею. А что мне еще остаётся?

— Что-нибудь еще. Все, что захочешь. Что-то, что доставляет тебе удовольствие, что вызывает блеск в глазах. Что-то, чем ты увлечен. Не пойми меня неправильно, брат, ты отлично справляешься со своей работой.

— Майкл…

— Садист-лунатик, и я все равно утверждаю, что даже он знает, насколько ты хорош в том, что делаешь. Он не держал бы тебя здесь, если бы не был доволен, и в итоге получил бы огромное удовольствие, убрав тебя совсем. Ты жесток безжалостен, брат, безжалостен в достижении своих целей, больше по отношению к себе, чем к кому-либо еще. Это делает тебя великим адвокатом и в то же время самым несчастным человеком на Земле.

Клаус смотрит на свой стол, на все выделенные строки, которые он уже прочитал, все те, которые еще нужно прочитать.

— Это все, что у меня есть, — говорит он с болью. — Ты, Кол, Ребекка. Вы — все, что у меня есть.

— Теперь ты ведешь себя глупо, — говорит Элайджа, но улыбка на его лице нежна. — Мы всегда будем с тобой, куда бы ты ни пошел, что бы ты ни решил. Ну, может быть, и будем смотреть неодобрительно, если решишь присоединиться к преступной организации, но ты корпоративный юрист, а это почти так же плохо. И мы все равно тебя любим.

Губы Клауса изгибаются в самой искренней улыбке, которую он смог вызвать за последние дни.

— Всегда и Навечно, да?