Страница 10 из 20
Прошло, наверное, не меньше двух часов, как его вызвали по фамилии.
В соседней комнате, напоминающей армейскую каптерку, полки до потолка были уставлены узлами и чемоданчиками, корзинами и пакетами.
За пультом стояли офицеры НКВД и женщины-врачи в белых халатах.
– Фамилия, имя и отчество?
– Косарев Александр Васильевич.
– При вас имеются деньги или какие-нибудь ценные вещи?
Косарев предъявил бумажник, часы, удостоверение. Его попросили также снять с брюк ремень, отвинтить орден Ленина с пиджака, вывернуть карманы – на стол легли монеты, немецкая зажигалка, подарок друзей из Коминтерна. Взамен арестованному выдали две расписки: вернем, когда выйдете на волю.
Ну, конечно…
– Заключенный, раздеться догола!
– Это обязательно, товарищи? – решил уточнить Косарев. – Я же отдал вам все, что было в карманах.
– Молчать! Никакие мы вам не товарищи! Снимайте одежду!
К нему еще обращались на «вы». Наверное, этого требовала инструкция.
Косарев разделся, но холода не ощутил: батареи шпарили на совесть. Его увели за ширму для досмотра, где заставили принять разные позы, осмотрели рот и зубы, велели одеваться. И конвой повел его по переходам, лестничным клеткам, пока они не оказались в длинном коридоре с множеством дверей.
Надзиратель открыл камеры и втолкнул Косарева внутрь.
Это была одиночка.
Он очутился в душной, но довольно чистой камере. У стены стояла кровать с матрасиком, покрытым серым солдатским одеялом, рядом с нею тумбочка, в углу бачок, накрытый крышкой, – параша.
Косарев подсчитал шаги: четыре небольших шажка вдоль и три поперек. Окно прикрывал козырек, но если прижаться к нему, виднелся кусочек неба.
В такой же, наверное, камере, только не в одиночной, а возможно даже в общей, человек на тридцать-сорок, как тут принято, чтобы покрепче унизить, – заперли и Машу.
Около пяти утра 29 ноября дежурный по НКВД вошел с докладом в кабинет бодрствующего Берии. Чтоб не заснуть, тот пил чашку за чашкой крепкий сухумский кофе.
– Вслед за Косаревым и его женой к нам доставлены секретари Центрального Комитета комсомола Пикина, Лукьянов, Горшенин, Богачева…
– Ишь ты, секретари! – буркнул Берия. – Бывшие секретари, бывшие! Здесь у нас не комсомольский пленум!
Косарев устроился на койке, положил руки за голову, чтобы вздремнуть. Сколько удастся. Может, пару часов, может, несколько минут. Вырвать время для сна – старая привычка со времен Гражданской войны…
Как ни странно, арест и Лубянка отчасти сняли с него нервное напряжение, которое Саша испытывал последние месяцы, а особенно в ноябре, потому что Лубянка оказалась вехой определенности. Не нужно больше гадать и не на что надеяться. На свободу? Глупо, вообще. Сталин из своих когтей очень редко кого выпускает. На небольшой срок в ГУЛАГе? Может быть.
Пытаясь заснуть на этой железной койке, – где бог весть кто только не отлеживал себе отбитые или целые бока, кто только не надеялся на лучшее! – Косарев вспоминал ту, о которой думал всегда: свою Марусю, Машу, Марию, Марико…
Двадцать седьмой год оказался подъемным для Саши Косарева, удачным, с неожиданными поворотами.
Тогда он работал в Московском горкоме, его прочили в первые секретари. А квартиры не имел. Жил он вместе с Георгием Беспаловым, Гошей, в гостинице с громким названием, но весьма скромным бытом – «Париж». В ту пору вместо нэпманского «Париж» ее называли 27-й Дом Советов. Там же временно размещали многих партработников с периферии. Одни ждали квартиру в Москве, другие, наоборот, – перевода на периферию.
«Париж» снесли еще до войны, построили на этом месте серую скалу Госплана СССР, а теперь в Охотном Ряду заседает российская Дума.
Рядом с Косаревым жил Николай Чаплин, двери комнат рядом, и поэтому вечерами туда набивалось много молодежи. Приходили и девчонки, с которыми запросто можно было закрутить роман, но Косареву они не нравились.
Нравилась ему другая девушка, жившая наискосок от их с Чаплиным «апартаментов»: карие глаза, пристальный взгляд, приятная улыбка. Что он знал о ней? Да почти ничего. Говорили, что зовут ее Маша, что учится в Нефтяном институте имени Губкина, что отец – грузинский большевик Виктор Нанейшвили. Он ждал назначения. А приехали они в Москву из Перми.
Вот и всё.
И вдруг накануне праздника – звонок в номер.
Косарев снимает трубку и слышит приятный голос с легким грузинским акцентом:
– Здравствуйте, это Мария. А можно товарища Беспалова?
Саша оторопел от неожиданности.
– Товарища Беспалова нет дома.
– Жаль, это мой земляк из Перми… Что же делать?
– А по какому вы делу? Извините. Может быть, я сумею помочь?
Оказалось, Маше очень хотелось на парад. Она его никогда не видела, только по радио слышала. А приближалась десятая годовщина Октября. У Косарева оказался билет на два лица. Если Маша хочет, они могут пойти вместе? Еще бы она не захотела!
Их так потянуло друг к другу, первого секретаря Московского горкома и студентку, что всего через пару недель они уже просили материнского благословления у матери Косарева, Александры Александровны, «бабы Саши». А весной позвали друзей на свадьбу.
Наверное, вспоминая об этом в камере на Лубянке, Косарев поражался, каким далеким и даже абсурдным может казаться недавнее прошлое, когда ты взаперти и над тобой готовят расправу.
Наверное, и Маша, которую тоже, повергнув всем унизительным процедурам, затолкали во Внутреннюю тюрьму, могла думать о том же.
Но, слава богу, тут я избавлена от фантазий, потому что бабушка выжила, и спустя годы сама рассказывала о своей свадьбе всякие забавные подробности.
– Кроме самых близких друзей и родных, никого на ней не было, – говорила она. – Из «моих» была Лена Джапаридзе, дочь знаменитого бакинского комиссара Алеши Джапаридзе, Ходшашвили… Кто еще? Не помню сейчас всех. Немного было. Дали нам тогда квартирку небольшую в доме 8 по Русаковской. Мой свадебный наряд составляла юнгштурмовка. Саша был в костюме. И, представь себе, в сорочке с галстуком! Многие комсомольские вожаки галстук тогда презирали, считали его мещанством. Другие обзывали галстук «собачьей радостью». Саша часто требовал, чтобы парни, занятые работой в комсомоле, галстука не стеснялись – «ведь Ильич тоже галстук носил!»
То, что грузины музыкальны, Мария Викторовна считала нормой, а вот Косаревы удивили ее музыкальным слухом: все прекрасно пели и танцевали.
– Саша, по-моему, лучше всех пел, – продолжала она. – Был у него хороший чистый баритон. Как он пел в тот вечер! Как плясал!.. Что же до свекрови моей, то Александра Александровна мне тогда сказала: «Маруся, ты главное учись спокойненько. А насчет хозяйства не волнуйся, я сама справлюсь». И мы довольно долго ходили с Сашей к ней на обеды.
Но так продолжалось не больше года, потому что Маша закончила Нефтяной институт имени Губкина, вступила в партию и была готова к работе.
А Косарева все чаще вызывали в ЦК партии. Начальники беседовали с ним по кругу, словно стараясь еще и еще раз убедиться в надежности его кандидатуры. От Саши уже не скрывали, что его готовят на пост генерального секретаря ЦК ВЛКСМ, что ему придется оставить Московский горком и возглавить весь комсомол страны.
Косареву казалось, что вопрос почти решен, хотя он понимал, за кем последнее слово в этом назначении.
И в один из поздних мартовских вечеров его вызвали к Сталину.
Не только мне, но многим родным моего дедушки казалось и кажется до сих пор, что эта дьявольская по содержанию встреча оказалась судьбоносной для Косарева.
Он пришел в Кремль минута в минуту, но его еще около полутора часов вынудили сидеть в приемной Поскрёбышева. Сталин часто так делал нарочно, чтобы деморализовать посетителя. Довести его до такой степени психоза, чтобы у него вообще задрожали руки, отшибло память, ради чего он здесь. И чтобы все «домашние заготовки», которые он отрепетировал дома, чтобы выглядеть уверенным перед вождем, вылетели из головы.