Страница 3 из 15
– А почему цветы такие мрачные? – спросил я, кивнув на чахлый букетик зелено-красных листьев в центре стола.
Моя мама обожала растения, и когда-то, еще до моего рождения, отец построил для нее оранжерею. Это воспоминание всегда было со мной: яркие цветы в душной и влажной стеклянной пристройке, пыльца, осыпающаяся на одежду. Я нюхал цветы и чихал, а мама смеялась и оттирала меня от сладкой желтой пыльцы. Когда она умерла, нас с Беном тут же выставили в пансион, так что дальнейшая судьба оранжереи была мне неизвестна. В редкие приезды домой мы с Беном старались помалкивать и просто пережить эти мучительные визиты. Отец был мрачен и замкнут, ни о чем нас не расспрашивал и часто поглядывал на часы, ожидая, когда мы уедем обратно. Если вам не доводилось проводить время со своим родителем в столь невыносимой обстановке, вы много потеряли: отлично закаляет характер, после этого никакие невзгоды вас уже не проймут.
Сейчас, глядя на букет, я понял, что мамина оранжерея, судя по всему, выжила. На улице был март, еще снег не везде сошел, а у нас посреди стола зелень, хоть и весьма сомнительной красоты.
– Это не цветы, – пояснил Маккеллан. – Это салат мангольд. Позже мы подадим его на обед. Оранжерея долго стояла заброшенной, а потом ваш отец увлекся выращиванием сельскохозяйственных культур. Свежие овощи круглый год!
– Зачем ему это? – буркнул я. Мне стало как-то тяжко от того, что я понятия не имел об отцовских увлечениях. – Мы же не бедняки, мог бы просто купить, что захочет.
Маккеллан таинственно хмыкнул, и я решил не расспрашивать – молча доел и пошел примерять одежду.
Я так устал и переволновался из-за подготовки к званому ужину, что всю вторую половину дня валялся в постели и, чтобы не оплошать вечером, листал модные журналы для джентльменов, которые тайно закупил для меня Маккеллан. Раздел шуток я даже наизусть выучил – пригодится, чтобы пленять дам и заводить друзей.
В комнатах слуг слышалась какая-то возня, но я не обратил на нее внимания. Куда больше меня занимало, какой шейный платок надеть к модному сюртуку с длинными фалдами, который доставили утром.
Когда я спустился к обеду, все выглядели притихшими. Запеченную рыбу со знакомым салатом мангольд подавал какой-то из стариков, остальные выстроились вдоль стен. Я огляделся.
– А где Маккеллан? У камина дремлет?
– Увы, нет, сэр. – Голос у старика дрогнул. – Он… Он умер. Мне жаль.
У меня мороз пробежал по коже. Ну нет. Не может быть. Это уж слишком.
– Не врите, я его только утром видел! Говорите, куда он делся! Он мне нужен.
– Смерть забирает даже тех, кто нужен, сэр, – уныло проговорил другой старец, явно размышляя о том, что к нему эта гостья тоже может явиться в любое время. – У нее на всех свои планы.
– Ой, да избавьте меня от этого брюзжания! – Я задышал глубже, пытаясь успокоиться. Судя по их подавленным лицам, они не шутили. – Что случилось?!
– Он шел на кухню, оступился и упал с лестницы. Там такое плохое освещение! Наверное, ударился головой. Мы прибежали на звук, а он уже…
– Отведите меня к нему, – приказал я.
Старцы смущенно повели меня на нижний этаж – помимо кухни, там был коридор с дверьми в жилые комнатушки. В одной из них на застеленной узкой постели лежал Маккеллан – бледный, с закрытыми глазами. Он казался бы спящим, если бы не сведенные, будто заледеневшие руки, сложенные на животе. У меня сжалось сердце.
– Мы хотели бы обратиться к вам с просьбой, – сказал кто-то из старцев у меня за спиной. – Мистер Маккеллан всю жизнь посвятил благородному служению вашей семье, родственников у него нет. Ваш отец всегда устраивал слугам очень достойные похороны на кладбище Сент-Николас. Заказывал изысканное надгробие по собственному эскизу, всегда новому, произносил речь, возлагал цветы.
Я задохнулся от обиды. Значит, на эскизы надгробий для слуг у отца время было, а на то, чтобы пригласить сыновей на каникулы или написать им хоть одно письмо, – нет, извините. Деньги на карманные расходы он нам тоже выделял скудно, я всегда казался бедняком на фоне своих богатых друзей. Кладбище Сент-Николас я помнил с детства, там была похоронена наша мать. Старинное и прекрасное, одно из лучших в городе. Кто в своем уме будет покупать там за баснословные деньги место для слуги?
– Мы понимаем, вы сами еще не распоряжаетесь капиталом, но не могли бы вы попросить управляющего выделить средства на похороны мистера Маккеллана? Запасное место на кладбище Сент-Николас уже куплено, ваш отец говорил об этом, а подходящий эскиз надгробия, уверен, найдется среди его бумаг – на досуге он часто их рисовал.
Рисовал надгробия на досуге. Прелестно.
– Я не буду обращаться к мистеру Смиту с такой просьбой, – выдавил я. – Причуды моего отца – его дело, а я…
«…Хочу в глазах этого достойного джентльмена выглядеть здравым человеком с понятными запросами вроде гардероба или нового экипажа, а не сумасшедшим, которых в нашей семье, похоже, и так предостаточно», – подумал я, а вслух сказал:
– Закажите для мистера Маккеллана обычное надгробие на его сбережения. Уверен, они у него имеются – где-то же он хранил то, что зарабатывал.
– Слушаюсь. Но вы ведь возьмете на себя руководство церемонией? – прошептал один из стариков, кажется, искренне задетый моим ответом. – Нужно распорядиться насчет цветов и музыки, произнести речь и…
Я замотал головой, глядя на Маккеллана. Меня пугало его бледное, пустое лицо. Словно дух спокойно выскользнул из потрепанного временем тела и куда-то отправился, оставив бренные останки позади. Маккеллану уже не помочь, так какая разница, под каким камнем он найдет последний приют и кто произнесет ничего не значащие слова? Я повернулся к двери, и старики расступились в тесной комнате, пропуская меня.
– Полагаю, ваш отец был так щедр из-за репутации вашего дома, – внезапно сказал низкорослый старичок в заднем ряду.
Ну это просто смешно! Репутация нашего дома была мне прекрасно известна, – когда я был мал, слуги вечно сплетничали, что под этой крышей слишком часто кто-то умирает. Моя мать покинула нас давным-давно, нескольких слуг мы лишились из-за глупых случайностей, а у нас с Беном часто умирали собаки, которых отец в конце концов перестал заводить, – но это же просто стечение обстоятельств! В любом доме кто-нибудь время от времени умирает, такова печальная правда жизни, хоть мы и живем в прогрессивном девятнадцатом веке. Мою маму забрала тяжелая простуда, слуги были старыми и вечно оступались на древних скрипучих лестницах, а что до собак, так все знают: собаки долго не живут. То под экипаж попадут, то лошадь наступит, то заболеют чем-то. Это же не значит, что наш дом проклят, как твердили эти остолопы!
А теперь, видите ли, выяснилось, что мой отец – здравомыслящий человек, бывший военный! – тоже в это верил и заглаживал вину пышными прощальными церемониями. Мне хотелось заорать и что-нибудь разбить, а потом лечь и немного поплакать. Чтобы никто не прочел этих намерений на моем лице, я молча двинулся к двери.
– Сам оденусь, – отрезал я, когда печальные старцы шагнули было за мной.
Торжество, на которое пригласил меня граф Ньютаун, самый богатый из знакомых отца, больше не радовало. Еще час я метался по спальне и гардеробной, как зверь по клетке. Надевал и стаскивал наряды, случайно порвал рукав рубашки, завалил весь пол в комнате сюртуками и брюками, но так и не дернул за бархатный шнур звонка, чтобы вызвать помощь. Моим камеристом был назначен Аллен, унылый старец с ледяными руками, так что всю неделю одевал меня Маккеллан, хоть это в его обязанности и не входило. А теперь он… я в ярости отшвырнул очередной сюртук. Отныне придется довольствоваться остальными слугами, мрачными и немощными.
И тут я замер. Я же – граф Гленгалл, моя воля – закон, и если они мне не нравятся, то я могу… Я распахнул дверь, не зная, как еще выразить свой гнев, и заорал в пространство:
– Вы все уволены! Не хочу, чтобы еще кто-то помер на работе! Найму молодых!