Страница 64 из 186
— Придраться? Вы считаете, Сергей Эргисович, что я всего лишь придираюсь?
Теперь пришлось круто Аласову.
— У вас, Сергей Эргисович, получается так, будто все наши поурочные планы, учебные программы и учебники — только лишний груз на ногах учителя. Вот, пожалуйста, учебник, помеченный нынешним годом, утверждённый министерством, Учёным советом Академии педагогических наук. И академия, и министерство считают, что о панцире Дантеса на уроках рассказывать не следует. Вы же с Саргыланой Тарасовной считаете, что о панцире рассказывать необходимо… Какую тут позицию прикажете занять мне, завучу школы?.. А теперь представьте, во что превратятся наши уроки, если и остальные учителя с вашего, Сергей Эргисович, благословения станут учить детей не по учебникам, а по развлекательным заметкам… Как можно, Сергей Эргисович, вы педагог опытный, а при разборе урока молодого товарища поощряете самовольство! Как я должен вас понимать в этом случае?
В тот день, испив свою чашу до дна, они возвращались из школы вместе — Саргылана и Аласов. Не скажешь, кому больше влетело — самой виновнице или её защитнику. Можно было представить, как трагикомически выглядели их унылые фигуры со стороны: идут два «новобранца», те самые, что в нынешнем учебном году пополнили коллектив передовой Арылахской школы.
— Влетело вам из-за меня? Будете знать в другой раз, как выступать в роли рыцаря Дон Аласа Арылахского.
Но Аласов вдруг сказал:
— А знаете, Саргылана Тарасовна, вы ведь учитель божьей милостью! Состоялось, понимаете? С чем и разрешите вас поздравить.
И даже голову склонил перед нею, вконец растерянной.
Вот человек: всегда остаётся сам собой. Не притворяется, ничего из себя не изображает — всегда Аласов… Однако погоди, Саргылана Тарасовна, за что же, не боясь греха, кукушка хвалит петуха?
Сейчас, сидя над тетрадями, Саргылана подумала: и всё-таки не в том только дело, что он её похвалил. Аласов действительно хороший человек. Недаром его полюбила Майя Ивановна — уж она-то способна полюбить лишь самого-самого…
— Ау, Ланочка!
В сенях загремели лыжи, застучали ботинки. В клубах пара и морозной свежести в комнату ввалились Майя Ивановна и Аласов — легки на помине.
— Эх, Ланочка, жаль, что не поехала с нами… Ты что такая?
— Какая?
— Какая-то не такая… О чём думала-мечтала?
— О любви, — смело сказала Саргылана.
— Вот это тема!
— О любви между мной и шестым «А». Вот посмотрите, какие они мне сочинения преподнесли! Сергей Эргисович, и вам хочу показать, почитайте, пожалуйста.
— «Если бы я был волшебником»… Гм… Сами придумали?
— Майя Ивановна, спите? Можно к вам?
— Можно, беги.
Девушка протопала босыми ногами по полу, нырнула к ней под одеяло.
— Аи, холодная… Повернись ко мне спиной, я тебя обниму.
— Майя Ивановна, мне мысль пришла…
— Опять! Я же тебе сказала: зови меня Майей… Или это так трудно?
— Майя… послушай, Майя, мне мысль пришла… Жизнь — какая всё-таки прекрасная! Всё вместе — и школа, и зима, и что вот я с вами, и мальчишки мои смешные… Жизнь — это чудо, правда?
— Правда, Лана.
— А этот Евсей Сектяев… Старуха наша нянечка зовёт его: Лэпсэй. Я ему тоже крикнула: Лэпсэй! А он мне: а?
— Имя как имя.
— Очень уж смешное. И сам он смешной… Танцует со мной, еле пальчиками держит. Вы Аласова всё вышучиваете, а мне его жалко. Я сколько раз думала: трудно вам вдвоём будет. Зато так инте-ересно! Если бы Лэпсэй был такой…
— Что ты, Ланочка? О чём ты?
Но девушка, не досказав, стихла на полуслове.
Майя бережно подоткнула под неё край одеяла, легла поудобней и стала глядеть во тьму. В ночной тишине потрескивала наружная ледяная обмазка кухонного окна: трак, трак…