Страница 92 из 335
– Не дури! – крикнул Матахати, вырывая руку.
Он схватил немолодого монаха за редкие волосы и хотел было швырнуть его на пол. К удивлению Матахати кошачье тощее тело монаха не сдвинулось с места. Он мгновенно мертвой хваткой зажал шею Матахати.
– Мерзавец! – завопил Матахати, недооценивший соперника. Было уже поздно. Монах, твердо уперевшись ногами в пол, с силой оттолкнул Матахати. Этот мастерский прием, обративший энергию Матахати против него самого, отбросил его в дальний угол соседней комнаты, припечатав спиной к стене. Доски под штукатуркой и столбы прогнили, поэтому большой кусок стены рухнул на Матахати. Выплюнув штукатурку, Матахати выхватил меч и бросился на монаха.
Монах приготовился к обороне с помощью флейты, но уже обессилел и жадно хватал ртом воздух.
– Ты затеял драку! – заорал Матахати, рассекая воздух мечом. Он промахнулся, но продолжал размахивать клинком, не давая монаху перевести дух. Лицо старика посерело, как у призрака. Он отскакивал, уворачиваясь от меча, но прыжки были вялыми, казалось, он вот-вот свалится. Вертясь, он издавал жалобный звук, похожий на стон умирающего, однако Матахати не удавалось задеть его мечом.
Матахати подвела собственная неосторожность. Монах выпрыгнул в сад, и Матахати сгоряча бросился следом, наступив на веранде на гнилую половицу. Нога его провалилась, и он упал. Монах тут же перешел в наступление. Схватив противника за ворот кимоно, он начал колотить его флейтой. Удары градом сыпались на макушку, виски, плечи. При каждом ударе монах утробно крякал. С ногой в ловушке Матахати был беспомощным. Ему казалось, что голова распухла, как бочонок, но тут ему повезло. Из-за пазухи кимоно посыпались золотые и серебряные монеты. После каждого удара флейты слышался заманчивый звон выпавшей монеты.
– Что это? – раскрыл рот монах, выпустив свою жертву.
Матахати, быстро вытащив ногу, отскочил в сторону, но гнев монаха уже иссяк. Ни ноющая рука, ни хриплое дыхание не мешали ему завороженно смотреть на деньги.
Матахати, держась за гудящую от боли голову, заговорил:
– Видишь, старый дурак? Зачем было скандалить из-за горсти риса и нескольких глотков сакэ? У меня полно денег. Бери, если хочешь, но взамен получишь все свои удары. Подставляй голову, и я расквитаюсь за твой рис и пойло с процентами!
Монах, не отвечая на оскорбление, пал ниц и разрыдался. Матахати несколько поостыл, но не удержался от колкости:
– Смотрите-ка! Увидел деньги, и ноги подкосились.
– Какой стыд, позор! – причитал монах. – Почему я так глуп? Монах упрекал себя с той же страстностью, с какой только что колотил Матахати. В нем чувствовался незаурядный характер.
– Какой я болван! – продолжал он. – Никак не образумлюсь! Дожил до седин! И это после того, как меня отвергли люди и я пал ниже любого смертного!
Монах забился головой о черную колонну.
– Зачем я играю на сякухати? Не для того ли, чтобы изгнать через пять отверстий флейты свои заблуждения, глупость, похоть, себялюбие, дьявольские страсти? Как я допустил драку не на жизнь, а на смерть из-за ничтожной еды и питья? К тому же с человеком, годящимся мне в сыновья? – стонал он.
Матахати впервые видел такое самоистязание. Старик то плакал, то бился головой о столб. Казалось, он хотел расколоть себе лоб. Он побил себя сильнее, чем Матахати. Кровь потекла из рассеченной брови монаха.
Матахати решил, что пора остановить монаха.
– Хватит! – обратился он к монаху. – Соображаешь, что делаешь?
– Оставь меня!
– Что с тобой?
– Ничего особенного.
– Причина должна быть! Ты не болен?
– Нет.
– В чем же дело?
– Ненавижу себя. Забил бы себя до смерти и швырнул бы труп воронам, но не желаю умереть круглым дураком. Хочу стать сильным и честным человеком, прежде чем покину бренную плоть. Меня бесит то, что я теряю самообладание. Может, это в самом деле болезнь?
Матахати стало жалко старика. Подобрав деньги, он попытался вложить несколько монет в его руку.
– Я тоже отчасти виноват, – сказал извиняющимся тоном Матахати. – Возьми деньги, может, простишь меня.
– Не надо! – воскликнул монах, отдергивая руку. – Мне не нужны деньги, говорю тебе!
Человек, недавно бушевавший из-за чашки риса, сейчас с отвращением взирал на золото. Тряся головой, монах на коленях попятился назад.
– Чудной ты, – сказал Матахати.
– Не совсем.
– Поведение твое все же странное.
– Не обращай внимания.
– Ты, судя по говору, из западных провинций.
– Правильно, я родом из Химэдзи.
– Неужели? А я почти твой земляк, из Мимасаки!
– Мимасака? – повторил монах, пристально глядя на Матахати. – А поточнее?
– Их деревни Ёсино, вернее, из Миямото.
Старик успокоился. Сев на порог, он негромко заговорил:
– Миямото? Да, есть что вспомнить. Однажды я нес службу в отряде в остроге Хинагура. Я хорошо знаю те края.
– Вы, значит, были самураем в Химэдзи?
– Да. Сейчас в это трудно поверить, но тогда я был воином. Меня зовут Аоки Тан...
Монах неожиданно замолк на полуслове, потом торопливо произнес:
– Нет! Все выдумка! Забудь, что я сказал. – Он поднялся на ноги. – Пойду в город поиграть на флейте и раздобыть немного рису. – С этими словами он торопливо направился к зарослям мисканта.
После ухода старика Матахати засомневался, правильно ли он поступил, предлагая монаху деньги убитого самурая. Он не мудрствуя разрешил вопрос, сказав себе, что лишь берет взаймы и немного.
«Если я должен доставить вещи убитого на его родину, как он пожелал, мне понадобятся деньги на путевые расходы. Откуда их взять, как не из его кошелька?» – рассуждал Матахати.
Объяснение пришлось кстати. С того дня Матахати начал понемногу тратить деньги.
Неясным оставался вопрос о свидетельстве, выданном на имя Сасаки Кодзиро. Убитый самурай походил на ронина, но он, возможно, состоял на службе у какого-нибудь даймё. У Матахати не было зацепки, чтобы гадать, откуда происходил самурай, поэтому он не знал, куда доставить свидетельство. Он мог лишь разыскать учителя фехтования по имени Канэмаки Дзисай, который, несомненно, знал все о Сасаки.