Страница 192 из 335
– Мы правильно идем, – говорил Дзётаро. – Это дорога к горе Хиэй. Скоро выйдем на пологую часть. Сразу станет легче. Не хочешь отдохнуть? '
Оцу молча покачала головой. Она крепко держалась за посох, борясь за глоток воздуха, за каждый шаг, словно родилась на свет с единственным предназначением проделать этот путь.
Они прошли около километра и остановились.
– Мусаси! Учитель! – крикнул Дзётаро.
Зычный голос мальчика ободрил Оцу, но вскоре силы покинули ее.
– Дзётаро, – тихо прошептала она, уронив посох и медленно опускаясь на землю. Она зашлась в кашле и, закрыв рот руками, ничком упала в траву.
– Оцу, у тебя из горла идет кровь! – закричал Дзётаро и подхватил ее под руки, пытаясь поднять. От растерянности мальчик осторожно постучал Оцу по спине.
– Оцу, что-нибудь хочешь? Оцу молчала.
– Знаю! Нужно воды выпить. Оцу едва кивнула в ответ.
– Подожди!
Дзётаро вскочил, на миг вслушался в темноту и побежал к распадку, откуда доносилось журчание ручья. Мальчик без труда нашел ключ, бивший из-под скалы. Он увидел маленький прозрачный водоем, на дне которого замерли крошечные черные крабы. В воде отражалось лунное небо с редкими облаками. Отражение было прекраснее самого неба. Дзётаро опустился на колени, чтобы напиться, и вдруг замер от ужаса. Неужели привидение? Среди деревьев, отражавшихся в воде, он увидел Мусаси. Дзётаро решил, что это наваждение, которое мгновенно исчезнет, но Мусаси не пропал. Дзётаро медленно поднял глаза.
– Это ты? Действительно здесь? – воскликнул он.
Дзётаро бросился по воде к учителю, поднимая фонтан брызг, от которых сразу же промок до нитки.
– Это ты? – повторил он, обняв ноги Мусаси.
– Тише! – негромко произнес Мусаси. – Здесь опасно. Я приду сюда позже.
– Нет, раз я тебя нашел, то ни за что не отпущу!
– Тихо! Я услышал твой голос и ждал тебя. А сейчас отнеси Оцу воды.
– Я замутил воду.
– Рядом другой ключ. Возьми! – Мусаси протянул мальчику бамбуковую флягу.
– Отнеси воду сам, – ответил Дзётаро, не двигаясь с места. Мгновение они молча смотрели друг на друга, затем Мусаси кивнул и пошел к ручью.
Наполнив флягу, он пошел к Оцу. Мусаси осторожно приподнял девушку, обняв ее за плечи, и поднес флягу к ее губам.
– Оцу, это Мусаси. Слышишь? Мусаси пришел, – прошептал Дзётаро.
Оцу отпила воды, дыхание стало немного ровнее, но она по-прежнему безвольно висела на руках Мусаси, глядя перед собой остановившимся взглядом.
– Оцу, очнись! Это Мусаси! Тебя держит Мусаси! – В голосе Дзётаро звучало отчаяние.
Глаза Оцу наполнились слезами. Она слабо кивнула. Дзётаро чуть не подпрыгнул от радости.
– Ты рада? Ведь ты этого хотела, правда? – продолжал Дзётаро, обращаясь к Мусаси. – Она всегда говорила, что во что бы то ни стало увидит тебя. Никого не слушала. Обязательно скажи ей, что она умрет, если не будет беречь себя. Меня она не слушает, может, ты повлияешь на нее.
– Во всем виноват я, – ответил Мусаси. – Попрошу у нее прощения и накажу ей беречь себя... Дзётаро!
– Да.
– Оставь нас одних на некоторое время.
– Зачем? Почему ты меня гонишь?
– Не упрямься, Дзётаро, – вдруг произнесла Оцу. – Всего на несколько минут. Пожалуйста!
– Ну ладно, – согласился Дзётаро, он не мог отказать Оцу, хотя ничего не понимал. – Я поднимусь повыше на гору, потом позовете.
Природная застенчивость Оцу, усугубленная ее болезнью, лишила ее дара речи. Робость сковала и Мусаси. Он сидел, глядя на небо. Он чувствовал, что не найдет нужных слов. В голове у него промелькнула вся его жизнь с той грозовой ночи, когда Оцу освободила его от пут, которыми он был привязан к дереву. Мусаси воочию увидел искреннюю любовь, которую Оцу пронесла через пять лет скитаний.
Кто из них больше выстрадал? Оцу, которая жила любовью к Мусаси и боролась с превратностями судьбы? Мусаси, прятавший любовь за бесстрастной внешностью и засыпавший огонь страсти холодным пеплом? Мусаси всегда думал, что его путь самый тяжкий. Постоянство Оцу требовало больше душевных сил и мужества. Не каждый мужчина вынес бы ее ношу.
«Еще немного», – подумал Мусаси.
Луна стояла низко, близился рассвет. Еще немного, и он, подобно луне, исчезнет, сойдет в иной мир. В оставшееся время он должен все сказать Оцу. Он был в неоплатном долгу за ее постоянство и преданность, но не находил слов. Душа его была переполнена чувствами, а язык не подчинялся ему. Он пристально смотрел в небо, словно ожидая вдохновения свыше.
Оцу плакала, поникнув головой. Сердце ее пылало от безграничной любви. Всепоглощающая страсть вытеснила все – почитание богов, гордость, чувство самосохранения. В глубине души она надеялась, что ее любовь одолеет неприступность Мусаси, что море выплаканных ею слез иссякнет, когда они заживут вместе вдали от мирской суеты. Сейчас, когда Мусаси был рядом, Оцу как будто одеревенела. Она не могла выразить в словах горечь одиночества, бесприютность странствий среди чужих людей, боль от безразличия Мусаси. Если бы у нее была мать, которой можно выплакать горе!
В предрассветной тишине раздались крики гусей, стая которых летела над вершинами деревьев.
– Гуси улетают на север, – вымолвил Мусаси, удивившись своему голосу.
– Мусаси...
Их глаза встретились. Они вспомнили дни деревенской жизни, когда каждую осень и весну гусиные стаи пролетали над полями. Как все было просто в те времена! Оцу дружила с Матахати. Мусаси в деревне не любили за его буйное поведение, но Оцу не боялась отчитывать его за грубость. Они вспомнили и храм Сипподзи, и реку Ёсино под горой. С замиранием сердца оба чувствовали, что теряют бесценные мгновения, которым нет возврата.
– Дзётаро говорил, что ты болеешь. Что-нибудь серьезное?
– Нет.
– Тебе получше стало?
– Да, теперь это мне безразлично. Ты правда считаешь, что тебя могут убить сегодня?
– Полагаю, да.
– Если ты умрешь, то и мне не жить. Какой смысл говорить о моей хвори.
Свет засиял в глазах Оцу. Мусаси впервые понял, насколько Оцу сильнее его духом. Много лет он размышлял над смыслом жизни и смерти, контролируя каждый свой шаг, подвергал себя суровой самурайской тренировке ради достижения хотя бы основ самоконтроля. Молодая женщина твердо заявила, что умрет, если он погибнет. Ей не понадобилось ни тренировки, ни самодисциплины. Лицо Оцу было совершенно спокойным, а глаза говорили Мусаси, что ее решение – не ложь, не сиюминутный порыв. Оцу, казалось, с радостью уйдет из жизни вслед за ним. Мусаси устыдился, поняв душевную стойкость Оцу.