Страница 148 из 335
«Коэцу смотрит на воду, как на врага, – рассуждал Мусаси. – Вот и не может нарисовать ее. Он должен мысленно слиться с водой, чтобы проникнуть в ее образ». л
Скука перерастала в оцепенение, и Мусаси забеспокоился. Он не мог позволить себе минуты праздности. Пора в путь.
– Прошу простить меня, – решительно проговорил Мусаси и взялся за сандалии.
– Уже уходите? – спросила Мёсю. Коэцу неторопливо обернулся:
– Не можете побыть с нами еще немного? Матушка сейчас приготовит чай. Насколько я знаю, сегодня утром вы дрались на поединке с главой дома Ёсиоки. Чай всегда полезен после боя, так, во всяком случае, считает князь Маэда. Чай укрепляет дух. Не знаю лучшего средства. По-моему, действие рождается из состояния покоя. Подождите немного, я к вам присоединюсь.
Значит, Коэцу знал о поединке! Может, в этом нет ничего необычного, ведь храм Рэндайдзи находится через поле от того места, где они сейчас сидели. Интересно другое – почему Коэцу раньше не упомянул о поединке? Воспринимал ли он сражение как нечто чуждое его миру?
Мусаси, взглянув на мать и сына, опустился на ковер.
– Если вы настаиваете... – произнес он.
– Угощений особых нет, но нам приятно ваше общество, – сказал Коэцу.
Коэцу, закрыв тушечницу» придавил ею рисунки, чтобы их не унес ветер. Крышка тушечницы сверкнула в его руках. Она, похоже, была позолоченной, с инкрустацией из серебра и перламутра. Мусаси наклонился, чтобы рассмотреть тушечницу. Крышка оказалась неяркой и роскошной. Прелесть ее состояла в том, что она повторяла в миниатюре многоцветную живопись с позолотой, которая украшала замки в период Момоямы. На тушечнице лежал отпечаток времени, тускловатая патина свидетельствовала о давно минувших славных днях. Мусаси любовался тушечницей, которая действовала на него успокаивающе.
– Я сам ее сделал, – скромно заметил Коэцу. – Нравится?
– Вы можете работать по лаку?
Коэцу молча улыбнулся. Произведение человеческих рук восхищало этого юношу больше, чем красота природы. «Впрочем, он ведь из провинции», – снисходительно подумал Коэцу.
– Тушечница изумительна! – восторженно продолжал Мусаси.
– Я сказал, что сделал ее своими руками, но стихи на ней написал Коноэ Нобутада. Так что это наше совместное произведение.
– Это те Коноэ, из которых происходят императорские регенты?
– Да. Нобутада – сын последнего регента.
– Муж моей тетки много лет служит у Коноэ.
– Как его зовут?
– Мацуо Канамэ.
– Я хорошо знаю Канамэ. Мы встречаемся в доме Коноэ. Канамэ иногда посещает и меня.
– Неужели?
– Матушка! Как тесен мир! Жена Мацуо Канамэ приходится ему тетушкой!
– Не может быть! – воскликнула Мёсю.
Мёсю расставила на коврике чашки. Видно было, что она в совершенстве знает чайную церемонию. Ее движения были грациозны и естественны. В свои семьдесят лет она была воплощением женственности и утонченности.
Мусаси страдал от сидения в официальной позе, которая, как он полагал, не отличалась от позы Коэцу. К чаю было подано пресное печенье, известное под названием Ёдо Мандзю. Печенье изящно покоилось на зеленом листе явно нездешнего растения. Мусаси знал, что существуют строгие правила чайного этикета, так же как и в фехтовании. Наблюдая за Мёсю, он восхищался ее мастерством. Мусаси определил ее манеры в привычных понятиях фехтования: «Само совершенство. Не открывается ни с какой стороны». Когда Мёсю протянула ему чай, Мусаси поразился сверхъестественной отточенностью движений, не уступающей той, что демонстрируют выдающиеся фехтовальщики. «Это и есть Путь, сокровенная суть искусства. Ее необходимо постичь, чтобы добиться совершенства в любом деле», – думал Мусаси.
Его внимание привлекла чашка. Мусаси впервые в жизни присутствовал на чайной церемонии и не имел понятия об ее этикете. Чашка удивила его тем, что, казалось, была слеплена ребенком, игравшим с глиной. Цвет ее придавал густой зеленой пене на поверхности чая воздушность и безмятежность неба.
Мусаси беспомощно взглянул на Коэцу, который, съев печенье, бережно держал обеими руками чашку. Так оберегают что-то теплое в холодную ночь. В три глотка Коэцу выпил чай.
– Господин Коэцу, – обратился к нему растерянный Мусаси, – я темный деревенский парень и ничего не смыслю в чайной церемонии. Я даже не знаю, как правильно поднести чашку ко рту.
Мёсю мягко упрекнула его:
– Не имеет значения, милый юноша, В чайной церемонии не должно быть ничего вычурного или мистического. Если вы из деревни, так пейте, как принято у вас на родине.
– А так можно?
– Разумеется! Строгих правил нет. Они определяются сердцем. Думаю, что и в Искусстве Меча так же заведено.
– Вы правы.
– Если думать об этикете, то чай не доставит наслаждения. Скованность во время фехтования неуместна, так? Она вредит гармонии меча и духа. Правильно?
– Да, госпожа.
Мусаси невольно склонил голову, ожидая продолжения урока. Старая монахиня рассмеялась, голос звучал тонким серебряным колокольчиком.
– Какая нелепость! Рассуждаю о фехтовании, ничего в нем ж смысля.
– Я выпью чай, – сказал Мусаси, не чувствуя прежней неловкости. Он устроился поудобнее, скрестив затекшие в официальной позе ноги перед собой, и одним духом опорожнил чашку. Чай оказало очень горьким. Мусаси не сказал бы, что чай ему понравился, даже из вежливости.
– Еще одну?
– Нет, спасибо. Достаточно.
И что люди находят в такой горечи? Почему всерьез рассуждают о безыскусной чистоте аромата и прочем? Мусаси не мог взять в толк такие тонкости, но его восхищение новыми знакомыми росло. Вероятно, в чае было нечто потаенное, недоступное его пониманию. Иначе чайная церемония не стала бы основой философской и эстетической школы, сутью жизни для многих ее последователей. Выдающиеся личности, подобные Хидэёси и Иэясу, не проявляли бы к ней вдумчивого интереса.
Мусаси вспомнил, что Сэкисюсай посвятил старость Тядо – Пути Чая, что Такуан часто говорил о достоинствах чая. Глядя на чашку на коврике, Мусаси вдруг припомнил белый пион из сада Сэкисюсая и восторг, охвативший его при виде среза. Неизъяснимым образом его поразила и чашка. Мусаси показалось, что он восхищенно ахнул.