Страница 107 из 335
– Гон! Гон! – стонала Осуги.
Море почернело. Осуги старалась согреть хладное тело. Она надеялась, что дядюшка Гон вот-вот откроет глаза и заговорит. Она разжевывала пилюли из коробочки для лекарств, которую носила в оби, и запихивала их в рот Гона. Она обняла его, покачивая, как дитя.
– Открой глаза, Гон! – причитала Осуги. – Отзовись! Ты не должен бросать меня! Мы ведь не убили Мусаси и не наказали развратную Оцу.
Акэми забылась неспокойным сном. Она что-то бормотала в забытьи, когда Сэйдзюро поправлял подушку под ее пылавшей жаром головой. Он сидел рядом, лицо его было бледнее, чем у Акэми. Он страдал, видя мучения, причиненные по его вине. Влекомый животной похотью, он взял девушку силой. Сейчас он смущенно сидел рядом с Акэми, пробуя ее пульс, прислушиваясь к ее дыханию, молясь о том, чтобы жизнь вернулась к ней. В один день он побывал и грубым животным, и полным сострадания человеком. Сэйдзюро, человеку крайностей, такое состояние казалось естественным. Он сидел, устремив печальный взор на Акэми. Горькие складки залегли вокруг его рта.
– Успокойся, Акэми, – шептал он. – Не я один, большинство мужчин такие... Скоро сама поймешь. Тебя, конечно, потрясла необузданность моей любви.
Трудно сказать, искренне он обращался к девушке или успокаивал собственную совесть, но Сэйдзюро повторял эти слова вновь и вновь. Комнату залил мрак. Сёдзи приглушали шум ветра и волн. Акэми шевельнулась, белая рука выскользнула из-под одеяла.
– К-какое сегодня число? – пробормотала она.
– Что? – спросил Сэйдзюро, поправляя одеяло.
– Сколько дней... осталось... до Нового года?
– Всего семь. За это время ты поправишься, и мы вернемся в Киото Сэйдзюро склонился к Акэми, но она оттолкнула его.
– Уйди! Ты мне противен! Сэйдзюро выпрямился.
– Скотина! Животное! – повторяла в полубреду Акэми. Сэйдзюро молчал.
– Зверь. Не хочу тебя видеть!
– Прости меня, Акэми!
– Уходи! Не хочу слышать тебя!
Акэми вытянула белевшую в темноте руку, будто защищаясь от Сэйдзюро. Он молча сглотнул подкативший к горлу комок.
– Какое... какое число? – прошептала Акэми. Сэйдзюро не ответил.
– Новый год не наступил? С первого по седьмое число, каждый день... он будет на мосту... Мусаси велел передать... что каждый день на мосту на улице Годзё. Новый год еще не скоро... Я должна вернуться в Киото... Я пойду к мосту и увижу его.
– Мусаси? – изумленно пробормотал Сэйдзюро. Акэми впала в забытье.
– Мусаси? Миямото Мусаси?
Сэйдзюро припал к ее лицу, но губы Акэми не шевелились. Синие веки сомкнулись. Казалось, Акэми погрузилась в глубокий сон.
Ветер швырял сухие иголки сосны в сёдзи. Послышалось лошадиное ржание. За перегородкой засветился огонь, и служанка произнесла:
– Молодой учитель, вы здесь?
Сэйдзюро стремительно вышел в соседнюю комнату, тщательно задвинув за собой фусума.
– Я здесь. В чем дело?
– Уэда Рёхэй, – последовал ответ.
Рёхэй в дорожном костюме, покрытый пылью, вошел в комнату. Здороваясь, Сэйдзюро гадал, что привело Рёхэя сюда. Он, как и Тодзи, был старшим учеником и должен был присматривать за домом. Он не приехал бы без веской причины.
– Почему ты здесь? Дома что-то случилось? – спросил Сэйдзюро.
– Да, тебе придется немедленно вернуться.
– Что стряслось?
Рёхэй вытаскивал что-то из-за пазухи. Раздался голос Акэми:
– Ненавижу! Животное! Уходи!
Голос ее дрожал от страха. Она говорила внятно, словно ей кто-то угрожал наяву.
– Кто там? – удивленно произнес Рёхэй.
– Что? Акэми. Заболела, у нее жар. Бредит постоянно.
– Акэми?
– Не обращай внимания. С чем ты приехал?
Рёхэй извлек письмо из-под нижнего пояса и протянул его учителю.
– Вот, – коротко сказал он, пододвигая Сэйдзюро лампу, оставленную служанкой.
– От Миямото Мусаси. Гм...
– Да, – многозначительно ответил Рёхэй.
– Вы прочитали?
– Да. Решили, что оно может оказаться важным, поэтому распечатали.
Сэйдзюро, почему-то не читая, спросил:
– Что в нем?
По негласному уговору все в доме Ёсиоки не упоминали Мусаси, хотя мысль о нем исподволь точила Сэйдзюро. Он уговорил себя, что грозный ронин больше не появится. Неожиданное письмо, сразу после того, как Акэми произносила имя Мусаси, повергло Сэйдзюро в ужас, от которого по спине забегали мурашки.
Рёхэй злобно поджал губы.
– Дождались! Я был уверен, что после побоища прошлой весной он не осмелится сунуть нос в Киото. Невообразимая наглость! Его письмо – вызов. Ему хватает смелости адресовать его всему дому Ёсиоки, хотя под письмом только его подпись. Вообразил, что в одиночку разделается с нами!
Мусаси не указал обратный адрес, из письма нельзя было понять, где он сейчас находится. Он не забыл обещания, данного Сэйдзюро и его ученикам в первом письме. Второе означало, что вызов брошен. Мусаси объявил войну дому Ёсиоки, войну до последней капли крови, в которой самурай сражается до победного конца, защищая честь и доказывая в бою умение владеть мечом. Ставкой Мусаси была его жизнь. Он ожидал того же от самураев школы Ёсиоки. Теперь увертки и хитроумные отговорки теряли смысл.
Сэйдзюро пока не осознал серьезность положения. Он не понял, что роковой день неумолимо наступает, что преступно тратить время на пустые развлечения.
Когда письмо прибыло в Киото, некоторые наиболее способные ученики, возмущенные разнузданной жизнью молодого учителя, открыто осудили Сэйдзюро за его отсутствие в такой важный момент. Уязвленные оскорблением ронина-одиночки, они горько сожалели, что Кэмпо нет вместе с ними. Обсудив дело, они решили известить Сэйдзюро и потребовать немедленного возвращения в Киото. И вот сейчас, когда Сэйдзюро привезли письмо, он не удосужился прочитать его, просто положил на колени.
– Не считаешь нужным прочитать письмо? – с явным раздражением спросил Рёхэй.
– Что? Письмо! – рассеянно отозвался Сэйдзюро. Он развернул свиток. Пальцы его невольно задрожали. Он растерялся не столько от резкости вызова Мусаси, сколько от сознания собственной слабости и беззащитности. Сэйдзюро потерял самообладание, услышав горькие слова Акэми, отвращение девушки задело его самурайскую гордость. Он впервые чувствовал себя совершенно бессильным.