Страница 36 из 42
В мансарду она входила одна. Когда бы Лин ни пришла, она всегда находила господина Попурри ожидающим сеанса. Он стоял в огромном зале в нескольких футах от того места, откуда она появлялась. Если смотреть на кабинет в перспективе, казалось, не менее трети длины его террасы занимал треугольный эркер, в центре которого находилось хаотическое нагромождение сплавленной плоти, представлявшее собой господина Попурри.
Мебели здесь не было. Одна дверь вела наружу, в какой-то маленький коридорчик, но Лин ни разу не видела, чтобы ее открывали. Воздух в мансарде был сухой. Лин ступала по расшатанным половицам, на каждом шагу рискуя посадить занозу. Но пыль на огромных мансардных окнах казалась полупрозрачной, и свет, рассеиваясь, проникал сквозь нее. Лин вежливо жестами просила господина Попурри встать в прямых или полурассеянных облаками лучах солнечного света. Затем она обходила вокруг него, находя собственные ориентиры, прежде чем продолжить работу над скульптурой.
Однажды она спросила, куда он намерен поставить собственную статую.
— Вам не стоит об этом беспокоиться, — ответил он с чарующей улыбкой.
Она стояла перед ним и разглядывала его черты, подсвеченные тепловато-серым светом. Каждый раз, перед тем как начать сеанс, Лин несколько минут заново привыкала к его облику.
В первые несколько посещений она была уверена, что он метаморфирует по ночам, что фрагменты его облика меняются местами, пока никто не видит. Ей становилось страшно при мысли, что она взялась за этот заказ. В смятении она спрашивала себя, не было ли это одним из тех поручений , какие бывают в сказках для маленьких детей, — принеси то, не знаю что, а может, это было наказанием за какой-нибудь неведомый грех: пытаться облачить в застывшую форму постоянно меняющееся тело, всегда бояться сказать что-нибудь лишнее и каждый день начинать все заново.
Однако вскоре она научилась справляться с этим хаосом раздумий и чувств. Было до абсурда прозаичным подсчитывать острые как бритва хитиновые чешуйки, торчавшие из грубой клочковатой кожи, только чтобы не дай бог не про пустить одну из них при лепке. Это казалось почти неприличным, словно его анархичные формы не поддавались никаким подсчетам. И все же, как только Лин начала смотреть на него с такой точки зрения, ее скульптура начала обретать форму.
Лин стояла, пристально вглядываясь в его черты, быстро переключая фокус с одной глазной фасеты на другую, концентрируя внимание разными частями глаза и рассматривая господина Попурри с поминутно меняющихся ракурсов. В руке она держала плотные белые палочки органической пасты, которую необходимо переварить, чтобы затем ваять. Несколько таких палочек Лин уже съела перед своим приходом, а теперь, прикинув на глаз размеры натуры, быстро зажевала еще одну, не обращая ровно никакого внимания на пресный, неприятный вкус, а затем так же быстро направляя массу через пищевод в полость, находящуюся в нижней части ее головогруди. Головобрюшко заметно раздулось от припасенной в нем кашицы.
Затем Лин повернулась и подняла с пола уже начатую работу — трехпалую лягушачью лапку, представлявшую одну из ступней господина Попурри, и закрепила ее на невысоком кронштейне. Потом, снова повернувшись к господину Попурри, она опустилась на колено, рассматривая свой объект, открыла небольшую хитиновую створку, перегораживающую канал, что соединял железу и сфинктер внизу головотуловища.
Сначала Лин осторожно выдавила небольшое количество фермента, который слегка растворил уже застывшую хеприйскую слюну, превращая края незавершенной работы в клейкую слизь. Затем старательно сосредоточилась на лягушачьей конечности, вспоминая те черты, которые оказались вне ее поля зрения, — костные выступы, мускульные впадины; после этого начала медленно выделять из железы вязкую пасту, то расширяя, то сжимая сфинктер, вытягивая, скатывая и скругляя порцию слизи, дабы придать ей форму.
Для достижения наилучшего эффекта она использовала опалово-перламутровую хеприйскую слюну. Однако в некоторых местах расцветка причудливого тела господина Попурри была слишком пестрой. Бросив взгляд вниз, Лин хватала горсть красильных ягод, разложенных перед ней на палитре. Она подбирала тонкие комбинации цветов и, быстро пережевывая ягоды, тщательно готовила смесь, например, красного, светло-зеленого, желтого, пурпурного и черного.
Яркий сок струился по внутриголовному кишечнику, Спускаясь по особым пищеварительным каналам в придаток главного грудного мешка, и через четыре-пять минут Лин могла выпустить цветную смесь в раствор хеприйской слюны. Затем она осторожно намазывала жидкую пену, придавая удивительным краскам осмысленную форму лоскутьев и струпьев, которые быстро застывали.
Только по прошествии нескольких часов работы, вспотевшая и измученная, с противным привкусом во рту от кислых ягод и тронутой плесенью мучнистой пасты, Лин могла повернуться и взглянуть на свое творение. Уметь работать вслепую — в этом состояло мастерство слюнного скульптора.
Ноги господина Попурри получались неплохо, не без гордости отметила она.
Едва различимые сквозь прозрачный потолок облака мощно клубились, то рассеиваясь, то снова клочками скучиваясь в небе. В сравнении с ними воздух в мансарде был совершенно недвижен. Пылинки, словно застывшие, висели в нем. Господин Попурри позировал, стоя против света.
Он мог стоять совершенно неподвижно, пока один из его ртов продолжал свой бессвязный монолог. Сегодня Попурри решил поговорить с Лин о наркотиках.
— А вы чем травитесь, Лин? Шазбой? Ведь горлодер не оказывает на хепри никакого воздействия, так что это можно сразу отбросить… — Он задумался. — Мне кажется, у художников складываются двоякие отношения с наркотиками. Я имею в виду, что главное для них — выпустить демона, который сидит внутри, не так ли? Или ангела. Не важно. Открыть двери, которые, как нам кажется, где-то заело. Однако, если вам удается открывать их с помощью наркотиков, не превращает ли это ваше искусство в обман? Искусство должно быть средством общения, не так ли? Поэтому, если вы доверяетесь наркотикам, которые представляют собой… а мне плевать на то, что болтают все эти ничтожные педики-новички, которые накачиваются со своими приятелями всякой дрянью на танцполах, — представляют собой по сути индивидуализированный опыт, вы открываете двери, но способны ли вы передать то, что познаете, войдя в них?.. С другой стороны, если вы упорно остаетесь в рамках правил, жестко придерживаетесь, как большинство, здравого смысла, вы можете общаться с другими, потому что вы все говорите на одном языке, казалось бы… но открываете ли вы при этом дверь? Быть может, лучшее, что вы можете сделать, это подглядеть в замочную скважину? Вероятно, в этом все дело…