Седьмой круг

Элизабет слишком устала от войны, от лагерной жизни, постоянного нервного напряжения и сухого пайка. Она грезила о доме, как о единственном рае на земле. Горячая ванна и шелковые простыни снова мерещились ей холодными ночами на жестком одеяле в углу палатки, за пологом которой царила зима и хаос. Еще недавно девушка думала, что удары судьбы и лишения остались далеко позади. Она бежала из замка Мельбурн в твердой уверенности, что впереди ее ждут покой и благоденствие, но мир продолжал раскачиваться вокруг нее, грозя окончательно раздавить своей безжалостной жестокостью. И Элизабет уже не понимала — зачем и кому нужно это противостояние, с кем и за что сражается ее отец. Она была просто женщиной, мечтающей о теплоте и уюте домашнего очага, но вместо этого слушала вой метели за тонким перекрытием шатра и громкие возгласы готовящихся к утреннему бою мужчин.

Свобода теперь казалась ей мифическим и невозможным определением. Она все сильнее падала духом и погружалась в себя. Элизабет потеряла цель, ради которой стоит жить и сражаться. Эта была не ее война, свою она выиграла и заслужила каплю покоя.

Выпив вина, чтобы избавиться от пессимистичных мыслей, девушка погрузилась в тревожный сон. Она сильно замерзла, и лишь тепло рядом дремавшей Мэдж не давало ей окончательно продрогнуть. Но забвение не было долгим. Ее разбудили громкие крики и звон мечей, время от времени громыхали выстрелы, кто-то надрывно рыдал и звал на помощь. Стоны, вопли, лязг метала и грохот — все смешалось в один ожесточенный гул. Движимая инстинктом самосохранения, Элизабет схватила длинный кинжал, брошенный возле ее импровизированного из груды одеял ложа, и вскочила на ноги. Свечи на столе догорали, но не нужно было много света, чтобы понять — в шатре кроме нее никого нет. Элизабет осторожно подошла к выходу, и отодвинув полог, выглянула на наружу. Ее глаза испуганно распахнулись, из горла вырвался крик.

Лагерь повстанцев был охвачен огнем. Между полыхающими шатрами разразилась настоящая кровавая бойня. Люди короля окружили лагерь плотным кольцом. Их было много, гораздо больше, чем ожидали лидеры восстания. Хорошие крепкие боевые кони, добротные доспехи и тяжёлые мечи, беспощадно разящие растерянных и перепуганных крестьян. Враги превосходили количеством и вооружением. Уверенно и метко королевские всадники сокрушали каждого, кто попадался им на пути. Оцепенев от ужаса, Элизабет не сразу узнала выросшего словно из-под земли отца. Он сильно вцепился в ее локоть, и потащил за собой в сторону темнеющей полосы деревьев. От Томаса Перси пахло кровью и землей, все вокруг было в дыму, предсмертные крики несчастных мятежников оглушили Элизабет. Девушка следовала за отцом, не разбирая дороги, она спотыкалась, но держалась на ногах, и старалась не смотреть вниз, чтобы не видеть обезображенных тел убитых людей. Она так плотно сжимала рукоятку кинжала, что у нее затекла кисть и занемели пальцы. Широко распахнув глаза, она видела только плечо своего отца. Томас Перси был ранен, по щеке струилась кровь, и он сильно хромал, но продолжал тащить свою дочь и горящего ада, пропитанного смертью и криками боли.

— Давай, милая, еще немного, — умолял он, когда Элизабет снова споткнулась и, подвернув ногу, рухнула на землю. Девушка встала, превозмогая резкую боль, и когда подняла глаза, чтобы посмотреть на отца, отчаянно вскрикнула, почувствовав сильный удар в затылок. Сознание Элизабет пошатнулось, но прежде, чем провалиться во тьму, она успела увидеть, как чьи-то огромные руки сжали горло ее отца.

 

Сначала звон был глухим и монотонным, напоминающий удары разбитого колокола. Он возникал издалека и постепенно приближался, причиняя физическую боль. Ноты становились тоньше, колебания выравнивались и замирали на пике звучания, вызывая почти зрительный образ. Длинная тонкая черная многогранная линия, свернутая в извивающийся комок, похожий на гибкое тело змеи, била хвостом с звонким наконечником, а потом медленно выпрямлялась и заползала внутрь, пронзая головной мозг и барабанные перепонки, и мучительно, бесконечно долго выползала, вытягивая за собой нервные окончания, круша до основания дремавшее сознание и грубо и бесчеловечно возвращая его к жизни.

— А-а-а, — закричала Элизабет, хватаясь руками за раскалывающуюся на части голову.

Она лежала на чем-то холодном, вокруг царил сумрак. Звон в ушах достиг наивысшей точки. Лиз не услышала даже собственного крика. Зажав ладонями уши, она тяжело и шумно дышала, чувствуя каждый болезненный удар сердца. Невидимый мучитель отступил, и она открыла глаза, облегченно выдохнув воздух. Струйка пара развеялась в полутьме. И тут же другая боль ударила в тело девушки. Занемевшие мышцы пронзили сотни игл, и она застонала. Перед глазами все поплыло. Розовый туман и размытые лица людей…. Справившись с болезненными спазмами, девушка обнаружила, что находиться в большой каменной коробке. Четыре стены, низкий потолок и тяжелая дубовая дверь с маленьким окошком. Ей не нужно было гадать, она уже знала, что это за помещение. Темница. Не такая маленькая, как в Мельбурне, но все-таки темница. Несколько факелов, вставленных в толстые стены придавали особо мрачный антураж каменной клетке для нескольких десятков таких же изможденных, как Элизабет, людей, дрожащих от холода и молящихся своему Богу, стонущим от боли, и просто тихо умирающим от полученных ранений. Запах крови и смерти, человеческих испражнений, сырости и гниения, запах влажной земли и страха.

— Лиз, — кто-то тронул ее за плечо, прежде, чем Элизабет узнала голос Мэдж Чейн. Испуганно дернувшись, девушка обернулась, и, увидев верную соратницу Джона Булмера, бросилась ей на шею. Не сдержавшись, она отчаянно, совершенно по-женски разрыдалась. В голове царила сумятица, одна мысль наскакивала на другую, и ей все еще казалось, что она находиться во власти страшного сна. Мэдж мягко обняла дрожащее тело девушки и стала баюкать ее на своих руках, словно любимое дитя.