mASIAfucker

Первого провожающего звали Макс. Понятия не имею, чем он занимался в своем журнале. Познакомился я с ним на вечеринке в московском заведении «ПирО.Г.И.» Нас представили друг другу в тот момент, когда долговязый нескладный Макс бил по лицу изможденного кинорежиссера, который попытался приударить за максовской girlfriend.

Еше провожать меня поехал парень, который без конца чистил обувь. У него не было денег на сигареты, зато обувь выглядела отлично.

Макс интересовался:

– Сколько тебе лет?

– Много. Тридцать. Даже тридцать один.

– Тридцать один? А чего врешь?

– Я не вру. Я так и сказал: «тридцать один».

– Сначала ты сказал «тридцать». Ты стесняешься своего возраста? Не стесняйся. Шнуру, кстати, тоже тридцать один. И всем нормальным парням в этом году исполняется ровно тридцать один. Ты, кстати, нормальный парень?

– Так себе.

– А почему ты тогда не любишь Шнура? Так и скажи, что завидуешь ему.

– Я? Ему? У него же зубов нет!

– При чем здесь зубы? Шнуру, кстати, все завидуют.

– Ну, раз все, то и я. Признаюсь: немного завидую, да. Зато Земфира посвятила мне песню. А Шнуру кто-нибудь посвящал песню?

– Земфира, кстати, жаба.

– Земфира круче, чем Бьорк! Только не такая sexy.

– Тридцать один год… это ведь очень много… это ОЧЕНЬ много… кстати, самое интересное в твоей жизни уже прошло… ты в курсе?

– Сколько тебе, умник?

– Я молод. Мне 26. А ты все – свое отжил. Что за кассета у тебя в плейере?

– Это не плейер. Это радио.

– Радио? А я думал, Шнур.

– Я настолько не люблю Шнура, что отказываюсь от своего возраста. Мне не тридцать один. Мне пятьдесят шесть. Вернее, сто пятьдесят шесть.

– О как!

– Целое поколение мутантов. Всем – тридцать один. Почему так, а?

– Генетика. Кстати, давайте выпьем за генетику!

Я посмотрел на часы. До поезда домой оставалось еще два с половиной часа. Я не был уверен, что вынесу общество парней еще хотя бы десять минут.

Парни пили водку, а я не пил. Уже почти год я не пил водку, не пил пиво, не слушал Шнура из группы «Ленинград», который, по слухам, пьет и то и другое… я прятался от мира, а мир этого не замечал.

Все эти разговоры… слова, означающие только то, что собеседникам нечего сказать… кроме того, я устал. Вчера я лег поздно, ночь провел на верхней полке, встал в полседьмого утра и весь день болтался с этими остолопами. Спать хотелось так, что, прикуривая, я зажмурился от попавшего в глаза дыма и едва не заснул.

Я посмотрел на часы и сказал, что еще минут двадцать, и я пошел. Парни пробовали уговорить остаться в Москве еще на день.

– Зачем тебе в Петербург?

– У меня билет.

– Поменяй билеты. Поезжай лучше в Ленинград.

– Слушать Шнура?

– Да! Да!

– Терпеть не могу Шнура.

– И вообще, переезжай лучше в Москву, а?

– Что я буду делать в этом странном городе?

– А что ты у себя в городе делаешь? Романы пишешь?

– Романы я решил больше не писать. Платят плохо, и вообще… сволочной бизнес. Лучше уж вам, козлам, продаваться.

– Тогда чем занимаешься?

– Я много чем занимаюсь. У меня, между прочим, недавно сын родился.

– И все?

– Еще я работаю.

– Над собой?

– Я очень много чем занимаюсь.

– Парень! Ты занимаешься херней!

– Сын – это тоже херня?

– Не обижайся. Выпей.

Я сказал парням, что сейчас приду. По мраморному полу Ленинградского вокзала цокали пассажиры не очень дальнего следования: от касс до расписания поездов и обратно. А вдоль стен сидели люди, которые никогда и никуда отсюда не уедут. Которые уже доехали до самой последней станции в своей жизни.

Снаружи было темно. Чертовы московские небелые ночи – никогда не поймешь, что за время года.

Курсанты в военной форме, черные дагестанцы, даже летом в ондатровых шапках, беззубые, как певец Шнур, проститутки, милиционеры, туристы с рюкзаками… дед в пиджаке с орденскими планками спит прямо на асфальте.

Об деда стучали капли дождя. Именно так выглядел мир, от которого я прятался.

Я не желал слушать о том, что 31 год – это конец и самое интересное уже прошло. Может быть, из-за этого я прятался от мира… но стоило мне отъехать от дома всего на одну ночь пути, как я услышал именно то, чего боялся.

Я завел себе аквариумную черепашку… и бросил пить алкоголь, ведь трезвые мы редко думаем о таких вещах… а этот гад взял и все испортил.

В низинке стоял Казанский вокзал с голубым циферблатом часов, левее – концертный зал с подсвеченными афишами, еще левее – стеклянная коробка универмага «Московский», на другой стороне площади – Ярославский вокзал и теремок станции метро «Комсомольская».

На фоне этого языческого великолепия Ленинградский вокзал выглядел очкариком в шляпе-пирожке, который говорит: «Нет, спасибо», когда соседи по купе спрашивают его: «Эй, чмырь, хочешь стакан самогона и закусить чесноком?»

Странно, я приезжаю в этот город уже пятнадцать лет подряд, но ни разу не был на Казанском вокзале… и в Казани тоже не был… что говорить про те края, где растут дыни и героин, у девушек ацтекские профили и никто не знает, что Джими Хендрикс – мертв?

До поезда домой была куча времени. Подземный переход пах рвотой. Чем еще он мог пахнуть?

Внутри Казанский вокзал был громаден, темен и полон таинственных голосов. Как рекламный проспект: посмотрите на вокзал и представьте, как выглядят места, до которых можно отсюда доехать.

Перед окошками касс не было ни единого человека.

– Знаете… это… У вас есть билеты в…

– Куда вам нужно?

– Куда-нибудь поюжнее.

– На море?

– Нет, на море я не хочу. Есть билеты до Китая?

– Вы хотите уехать из Москвы в Китай? У нас нет прямого сообщения с Китаем.

– А с чем есть?

– Куда вам надо?

– В Китай. Или в Иран.

– В Иран без пересадки проехать невозможно.

– А с пересадкой?

– Я не знаю. Вы хотите уехать в Иран?

– Да. В Иран. Или в Китай. Что там есть неподалеку?

– Где «там»?

– Ну… рядом с Китаем?

– Там много чего есть.

– А когда ближайший поезд до «многочего»?

– Острим?

– Смешно получилось, да?

– Хотите, я позову милиционера?

– Не надо. Продайте мне билет до…