Страница 8 из 16
Многие из семейства считали, что из двух подруг Вирджиния с ее одухотворенностью, светло-золотистыми локонами и огромными незабудковыми глазами красивее. Донна была, как ее и фамилия, темной – хрупкой, бледной, с черными как смоль волосами, всегда гладко зачесанными назад – такую прическу может позволить себе женщина, которая либо очень уверена в своей красоте, либо ей все равно, красива она или нет. Донне было все равно, – или она так считала – но ей повезло родиться с судьбой вдовы, и это ее спасало. Лучшими в ее внешности были глаза, словно сапфировые звезды, и ротик с ямочками в уголках. Она подстригла волосы, из-за чего ее отец устроил ужасный домашний тарарам, а Вирджиния была потрясена этим поступком.
«Думаешь, Барри одобрил бы это, дорогая?»
«Почему нет? – протестующе спросила Донна. – Барри не понравилась бы отсталая жена. Он всегда был современным».
Вирджиния вздохнула и покачала головой. Она никогда бы не подстригла волосы. Ведь их касался Эдмонд, ими он восхищался.
«Он зарывался лицом в мои волосы и говорил, что они, словно ароматный солнечный свет», – причитала она.
После гибели Барри Донна жила с отцом, Утопленником Джоном Пенхаллоу – так его называли в отличие от другого Джона Пенхаллоу, который не утонул – и старшей сводной сестрой Теклой. Она хотела уехать, чтобы учиться на медсестру, но Утопленник Джон наступил своей отнюдь не маленькой ногой на горло этому желанию. Донна сдалась, поскольку проще было сразу сдаться, чем сопротивляться. Он просто укладывал людей на лопатки своим криком. Гнев Утопленника Джона был печально известен всему клану. Когда его упрекали в этом, он отвечал:
«Если бы я иногда не гневался, мои жены повесились бы от скуки».
Утопленник Джон был дважды вдовцом. С первой женой, Дженни Пенхаллоу, он начал спорить сразу после венчания. Когда они узнали, что ждут ребенка, то спорили о колледже, куда послать его учиться. Ребенок оказался Теклой, и вопрос отпал сам по себе, во всяком случае, для Утопленника Джона. Но ссоры продолжались и закончились таким скандалом, что клан начал подозревать, что они в конце концов разъедутся, хотя, конечно, не разведутся. Подобная мысль никогда не посещала умы клана. Но Утопленник Джон не видел в этом смысла. В противном случае ему пришлось бы нанимать экономку.
«Лучше я буду спорить с Дженни, чем с любой другой женщиной», – говорил он.
Когда Дженни умерла, – «явно от изнеможения», как утверждало семейство – Утопленник Джон женился на Эмили Дарк, предназначенной стать матерью Донны. Семейство считало, что она слегка безумна, согласившись выйти за него после всех предупреждений о той жизни, которая ей предстоит. Но Утопленник Джон никогда не ссорился с Эмили. Она просто не спорила с ним, и он втайне подумывал, что жизнь с нею слишком скучна. И хотя у него в запасе имелось лишь два набора манер, и второй, лучший из них, он использовал дома, Текла и Донна любили его. Когда он делал то, что хотел, он был вполне сносен. Ненавидьте то, что он ненавидит, любите то, что он любит, позволяйте ему иногда поболтать – и вам не найти более приятного человека.
О молодости Утопленника Джона рассказывали множество причудливых небылиц, апофеозом которых являлась история о его ссоре с отцом, когда Утопленник Джон, имевший невероятной силы голос, орал так громко, что его было слышно за две мили в Трех Холмах. После этой ссоры он сбежал на корабле в Новую Зеландию. Во время плавания он свалился за борт, и семейству сообщили, что он утонул. Клан отслужил по нему панихиду, а отец заказал выгравировать его имя на большом семейном памятнике на кладбище. Два года спустя молодой Джон вернулся домой не слишком изменившимся, кроме, разве что, татуировки огромной змеи на правой руке, благоприобретенного и весьма обильного запаса бранных слов да устойчивого отвращения к морским путешествиям. Некоторые считали, что судно, подобравшее его в море, вмешалось не в свое дело. Но Джон поселился на ферме, сообщил Дженни Пенхаллоу, что собирается жениться на ней, и не позволил убрать свое имя с семейного памятника. Это было неплохой шуткой. Каждое воскресенье Утопленник Джон ходил на кладбище и хохотал над ней.
Он сидел позади Уильяма И. и размышлял, неужели тот настолько самонадеян, что рассчитывает получить кувшин. Конечно же, без всяких сомнений, только он, Джон Пенхаллоу, должен обладать им. Было бы чертовски возмутительно со стороны тети Бекки отдать его кому-то другому, и он сообщит ей об этом всеми приемлемыми и неприемлемыми словами. Его длинное лицо стало пунцовым от ярости от одной лишь мысли – краска залила уродливую лысину, перетекая со лба на макушку. Седые усы встали дыбом. Глаза навыкате смотрели в упор. Любыми словами и более чем доходчивыми – если кто-то другой получит кувшин, ему придется иметь дело с ним.
«Интересно, о чем это Утопленник Джон так злобно бранится про себя?» – подумал дядя Пиппин.
Донна тоже хотела кувшин. С ума сходила по нему. Она чувствовала, что обязана его получить. Давным-давно, когда Барри был еще маленьким мальчиком, тетя Бекки пообещала, что после своей смерти оставит кувшин ему. Так что, именно она, вдова Барри, должна стать его владелицей. Это была славная старая вещь, со своей романтической историей. Донна всегда страстно желала его. Она не бранилась про себя, как ее отец, но сердито думала, что вряд ли где-то еще можно встретить такую толпу старых гарпий.
7
Снаружи, на перилах веранды, лениво покачивая длинной ногой, сидел Питер Пенхаллоу. На его длинном, загорелом, хмуром лице застыло презрительное выражение. Лицо Питера всегда было хмурым и скучным – по крайней мере, в цивилизованном мире. Он не собирался заходить в комнаты. Не дождетесь, чтобы Питер зашел в клетку, набитую охотниками за наследством. Впрочем, для Питера любое помещение, будь оно даже пустым, всегда оставалось лишь местом, которое следовало немедленно покинуть. Он утверждал, что задыхается в четырех стенах. Явившись, конечно же, против воли, на этот адский прием, – проклятие прихотям тети Бекки! – он мог хотя бы оставаться снаружи, на веранде, откуда открывался далекий вид сверкающей огнями гавани, а прямо с залива дул славный ветерок, не знающий оков, – Питер любил ветер – да и на большую цветущую яблоню смотреть было куда приятнее, чем на любое женское лицо, попадавшееся ему на глаза. Клан записал его в женоненавистники, но он вовсе не являлся таковым. Единственной женщиной, которую он ненавидел, была Донна Дарк. Он просто-напросто не интересовался женщинами и даже не пытался, поскольку был уверен, что на свете не существует той, что могла бы разделить его образ жизни. А изменить этот образ и принять оседлое существование никогда не приходило Питеру в голову. Женщины сожалели об этом, поскольку он был весьма привлекателен. Не красив, «но очень заметен, знаете ли». У него имелись серые, похожие на орлиные, глаза, что чернели в минуты волнения или глубокого чувства. Женщинам не нравились эти глаза, им становилось не по себе от его взгляда, но считали, что у него красивые губы, привлекающие своей силой, чувственностью и иронией. Как сказал дядя Пиппин, семейство, вероятно, было бы в восторге от Питера, будь у них хоть малейший шанс поближе познакомиться с ним. До сей поры он оставался лишь беглецом от родни, будоражащим воображение, чьи приключения добавляли остроты в их жизнь, и кем они очень гордились, ибо его исследования и открытия принесли ему известность, – «дурную славу», как говорил Утопленник Джон – но кого они даже и не пытались понять и чьих саркастических усмешек побаивались. Питер ненавидел притворство любого вида, а клану, подобному Пенхаллоу и Даркам, оно всегда свойственно. Иначе они не смогли бы существовать как клан. Но Питер никогда не уступал.
«Взгляните на Донну Дарк, – вечно усмехался он. – Притворяется, что предана памяти Барри, а сама, подвернись ей шанс, тотчас же выскочила бы замуж во второй раз».
Не то чтобы сам Питер когда-либо поглядывал на Донну. Он не видел ее с того последнего воскресенья перед своим побегом на судне для перевозки скота, когда она, тогда девочка восьми лет, сидела в церкви через ряд от него. Но очевидцы озвучили, что он сказал Донне, и она навсегда запомнила эти слова. Она не слишком надеялась, что ей выпадет удача расплатиться с ним. Но среди ее грез была одна, в которой Питер Пенхаллоу по какой-то таинственно-безумной причине влюбляется в нее и просит руки – лишь для того, чтобы быть с позором отвергнутым. О, как бы она отказала ему! Как бы показала, что она «вдова, между прочим». А пока ей приходилось утешаться ненавистью, столь же горькой, какой мог ненавидеть сам Утопленник Джон.