Страница 2 из 14
На нем сидел богато украшенный камзол с несколькими рядами ярко надраенных бронзовых пуговиц, доходивших до широкого воротника. На ворот камзола спадали тщательно завитые кудри светлых волос или парика. «Точно, иностранец. Завитый парик. Камзол необычный. Ха-ха! Это у него чулки или колготы?! Прямо д’Артаньян какой-то местного разлива. Хм… И попахивает от него чем-то странно знакомым. Блин, это же табак! Черт! Раз здесь курят или нюхают табак, то я точно не в Ванином времени! Тогда за это так наказывали, что можно было уродом на всю жизнь остаться. В XVII веке тоже, кажется, табак не сильно жаловали. Может, я, конечно, и ошибаюсь, но вроде за это ноздри рвали… Вот ближе к Петру Алексеевичу все начало меняться. Получается, выбросило меня далековато».
Не менее странно был вооружен этот человек. Вместо привычных мне слегка изогнутых сабель, а то и мечей, у его пояса висели ножны то ли с палашом, то ли со шпагой.
– Я Франц Лефорт, – скаля крупные чуть желтоватые зубы, дружелюбно пролаял он с таким видом, словно его имя известно каждой собаке; у меня же оно никаких значимых ассоциаций не вызвало. – Я давно видеть тебя Jeden Tag… Каждый день вижу тебя. Ты торговать пирог. Ты есть кароший работник. Мне потребен кароший малшик для службы. Ты не бражничать, не пускать газы и служить мой слуга…
Видит бог, в первые мгновения я заподозрил этого человека в чем-то очень нехорошем. Этот его странный, напоминающий немецкий, акцент, его то ли чулки, то ли гольфы, вдобавок длинные кудри насторожили меня. Кто знает, что на уме у этого непонятного человека, так отличающегося от остальных на рынке? Я прекрасно помнил исторические байки о засилье скрытых содомитов в средневековых замках, монастырях и дворцах, где процветали целые общества извращенцев. Правда, свою ошибку я осознал почти сразу же.
– Ты стать настоящий зольдат, кароший зольдат. Разве тебе это нравиться? – Лефорт презрительно указал на валяющиеся вокруг раздавленные пирожки. – Его величеству Петру Алексеевичу нужны карошие зольдаты. Тъебя будут карашо кормить. Млеко, яйки, сало. Ты есть учиться стрелять… пуф-пуф фузея и получать много-много серебряный пфенниг. – Он вновь оскалил крупные желтые зубы и характерным жестом потер пальцы. – Очень много серебряный пфенниг.
Пытавшийся встать на ноги, я тут же бессильно повалился обратно. Теперь-то до меня дошло, куда очередная картина забросила мою грешную душу. «Конец XVIII века! Это же тот самый Франц Лефорт, швейцарец на русской службе, который станет ближайшим сподвижником будущего первого русского императора. Выходит, здравствуй, свет Петр Алексеевич со своими войнами! Опять буду, значит, мотаться между плахой, виселицей и отравленным кинжалом, пытаясь добраться до очередной картины. У-у-у! Как же так?! Меня не могло забросить в другое время? В более спокойное время, когда не было войн? А когда у нас не было войн? Когда у нас не гнобили людей? У нас в какое время пальцем ни ткни, обязательно попадешь или на кровавую войну, или на людоедские реформы, или на все это одновременно! Каждые двадцать – тридцать лет кто-то к нам лезет из-за границы, или мы туда премся, или очередной правитель начинает ставить новый эксперимент. Нет у нас спокойного и мирного времени! Нет, от слова совсем! Ха-ха-ха, мое время, кажется, самое спокойное…»
Едва не раздавленный этими мыслями, я чуть не пропустил, как Лефорт меня поднял на ноги одним сильным рывком и быстро оглядел мои раны. В его ловких, выверенных движениях чувствовался большой опыт то ли врачевания, то ли, наоборот, убийства. Пожалуй, более верным будет второе.
– Я давно приметить тебя, малшик. Ты есть ловкий, сильный и… ха-ха-ха, наглый. – Он быстрыми движениями вытер кровь с моего разбитого лба и повел за собой. – Это кароший качества для настоящего зольдата! Слушаешь? Будешь у меня в услужении. Плачу в месяц четверть пфеннига и кормлю в своем доме. Будет сытная, гут, пища! Малшик, ты меня понимайт?
Я, конечно, утвердительно кивал на его вопросы, но больше машинально. В голове в эти минуты крутились совершенно иные мысли. «Не-е-ет, я не хочу быть солдатом. К черту эту романтику! Первый петровский набор в армию едва ли не весь в землю ляжет. Не нужно мне этого! Таким макаром я свою картину точно не найду. Сгину где-нибудь в поле или под стенами крепости. Не-е-е! Если уж и сдохнуть тут, то лучше с пользой».
Одним ухом я время от времени продолжал вслушиваться в бодрые разглагольствования Лефорта, в ярких красках описывающего мне все прелести «карошего зольдата».
Хватит! Мне хватило такого рода романтики при Ване Грозном. Тоже там старался плыть по течению и особо не отсвечивать. А что в итоге? На дыбе распяли и все нутро отбили! Тут я пойду другим путем… Хватит сиськи мять! Я этот мир поставлю на рога! Или, если понадобится, обломаю их. Да, да, да! Пусть про эту эпоху я не знаю всех подробностей и не смогу назвать цвет кальсон ближайших сподвижников будущего императора Всероссийского или проследить до самых тонкостей весь маршрут похода русской армии до реки Прут. Однако я знаю главное! Я знаю, с чего все начнется и чем все закончится. Не надо быть провидцем, чтобы понимать, что сейчас в истории России наступает та самая реперная точка, после которой дальнейшее развитие страны может пойти по совершенно другому пути. Вот грохну сейчас царевича Петра куском деревяшки, и престол окончательно останется за царевной Софьей, которая придерживалась совсем других взглядов на будущее Московского царства. Властная, малообразованная, она во многом придерживалась старинных обычаев и традиций.
А могу стать и ярым петровским сторонником. Думаю, мое знание будущего позволит без труда занять то самое положение, что занял Александр Данилович Меншиков. Напротив, я даже уверен, что мне с легкостью удастся это сделать! Разве я не знаю, что в таком возрасте хочется подростку? У сеструхи сын почти такого возраста, и у нас с ним прекрасные отношения. Понятно же, что юный Петя едва ли не физически ненавидит атмосферу дворца, где он, мягко говоря, не первый наследник. Это живой, любознательный пацан, который жаждет приключений, открытий, нового, пусть и негативного, опыта. А кто ему может дать этот самый опыт? Кто перед ним может открыть совершенно новый, взрослый мир, который ни капли не похож на его собственный? Глупый вопрос! В том мире это был Лефорт со своими единомышленниками из Немецкой слободы, которые очаровали будущего правителя Российского государства романтикой дальних морских путешествий, необычайной свободой нравов, ниспровержением авторитетов! Дав ему пищу для ума, они завоевали его сознание. Подложив ему пронырливую девицу Анну Монс, они завоевали и его тело. Все, с этого момента он стал их на все сто процентов!
Однако теперь все это в прошлом. Теперь не Лефорт должен стать его кумиром, а я! Я, обычный подросток, недавно торговавший пирогами, должен стать тем, кому Петр будет смотреть в рот и на кого стараться во всем походить. Не думаю, что для меня это непосильная задача. Не нужно только щелкать хлебалом, и все получится…
– Кароший зольдат может стать большой человек! – Лефорт все продолжал говорить, и, как это ни странно, его слова удивительным образом ложились на мои мысли. – Государь даже может пожаловать тебя в благородное сословие. А большой человек может очень многое. У тебя будут земли, свой замок, много серебра и, может, даже баронство.
«Земли? Замок? Баронство? Ха-ха-ха! А почти пол Сибири не хочешь? А княжеское достоинство? А регентство при императоре? А может, чем черт не шутит, и сама императорская корона?!»
Я на мгновение обернулся назад, окинув взглядом оставляемый позади многолюдный рынок, распавшийся деревянный лоток и раздавленные пирожки. Я прощался со своей прошлой жизнью, где сначала был ханом Ядыгаром, бывшим правителем Казанского ханства, чернокнижником и изобретателем, а потом обычным пацаном – торговцем пирожками. «Какая ирония судьбы. Я был, пусть и недолго, ханом, повелителем жизни и смерти тысяч подданных. Через несколько дней стал заложником и почти сразу же ближником самого Ивана Грозного. А пару минут назад этот проклятый портал сделал меня никем! Нет, я даже меньше чем никто! В местной иерархии продавец пирогов Алексашка находился чуть выше нищего погорельца, стоящего на паперти, и ниже такого же пацана, но торгующего мясными обрезками. Вот это карьера!»