Схизматрица

– Зенер – фашист, – сказал Понпьянскул. Новый предмет разговора прямо-таки гальванизировал престарелого доктора; он живо подался вперед, скрестив перед собою руки. – Он – человек Филипа Константина. Много лет проживал в Республике. В этом рассаднике шейперов-милитантов.

– Успокойся, Невилл, – нахмурился Феттерлинг. – Уж я-то Цепь знаю, сам оттуда... То, что там проделал Константин, следовало сделать еще сто лет назад.

– В смысле – заселить свой сельскохозяйственный мирок вышедшими в тираж наемниками?

– Привести еще один мир в сообщество шейперов!

– Это попросту культурный геноцид... – Понпьянскул совсем недавно прошел омоложение; все его худощавое тело трепетало от, неестественного прилива энергии. Линдсей не спрашивал, какой техникой он пользуется; кожа сделалась гладкой, но какой-то не слишком живой, приобрела своеобразный смуглый оттенок, не встречающийся в природе. Костяшки пальцев были морщинистые, как спущенные воздушные шарики. – Орбитальную республику следовало бы оставить как есть, в качестве музея. Это было бы самым верным решением. Разнообразие необходимо, и нет ничего страшного в том, что не каждая образующаяся у нас общественная структура оказывается жизнеспособной.

– Невилл, – веско сказал Зигмунд Фецко, – ты разговариваешь как ребенок.

Понпьянскул откинулся на спинку кресла:

– Признаюсь, после последнего омоложения я перечитывал свои старые речи.

– За которые тебя вычистили, – заметил Феттерлинг.

– Ты о моем пристрастии к старине? Теперь уже и мои собственные речи – седая древность. Однако прежние проблемы так никуда и не делись. Политики сводят мир воедино, технологии же его дробят. Крохотные анклавы навроде Республики не следует трогать. Чтобы, если мы прикончим себя собственными руками, было кому собирать обломки.

– Есть Земля, – напомнил Фецко.

– Какой смысл говорить о варварах, – с этими словами Понпьянскул отхлебнул фраппе с транквилизатором.

– Будь у тебя, Понпьянскул, достаточно мужества, – заявил Росс, – ты бы отправился в Республику и занялся этим вопросом сам.

– Могу поспорить, – хмыкнул Понпьянскул, – что соберу там просто убийственные улики.

– Чушь, – сказал Феттерлинг.

– Это что, спор? – Росс смерил обоих взглядом. – Тогда я буду судьей. Если вам, доктор, удастся найти улики, которые проймут даже мою носорожью чувствительность, мы все согласимся, что правда на вашей стороне.

– Давненько я не... – заколебался Понпьянскул.

– Испугался? – захохотал Росс. – Тогда сиди себе и делай загадочный вид. Тебе же нужен фасад загадочности, так? Иначе кто-нибудь из молодых акул схарчит тебя за завтраком – и дело с концом.

– Один раз после чистки были уже такие желающие позавтракать, – заметал Понпьянскул. – Подавились.

– Так это ж двести лет назад, – продолжал подзадоривать его Росс. – Я вспоминаю некий эпизод с – как это там было? – с бессмертием через применение кельпа.

– Что?

Понпьянскул моргнул. Постепенно воспоминания, похороненные под грудой десятилетий, пробились наверх.

– Кельп, – сказал он. – Волшебное растение из земного океана. – Он продолжил, цитируя сам себя. – Друзья! Что изменит ваш каталитический баланс? Ответ: кельп. Чудесное растение, рожденное морем и измененное генетически, способное ныне произрастать в рапе – соляном растворе, от которого прослеживается происхождение самой крови... Господи боже мой, дальше не помню.

– Он торговал пилюлями из кельпа, – поведал обществу Росс. – Устроил себе контору в какой-то надувной трущобе. Радиация там была такая – можно яичницу на переборках жарить...

– Плацебо, – сказал Понпьянскул. – В те времена Голдрейх-Тримейн был полон дикорастущих. Горняки, беженцы, прожаренные радиацией. Тогда Бутыль нас еще не защищала. А если пациент выглядел уж совсем безнадежно, я примешивал немного обезболивающего.

– Всем нам не дожить до таких лет без некоторых процедур, – сказал Линдсей.

– К черту воспоминания, Мавридес, – рыкнул Феттерлинг. – Росс, я желаю знать, на что спорю. Что я выиграю, если у Понпьянскула ничего не выйдет?

– Мой дом, – сказал Понпьянскул. – В Колесе Фицджеральда.

Феттерлинг широко раскрыл глаза:

– А что поставлю я?

– Проиграв, ты публично разоблачишь Константина и Зенера. Плюс возмещение дорожных расходов.

– Твои чудесный домик, – протянула Маргарет Джулиано. – Невилл, как же ты расстанешься с ним?

Понпьянскул пожал плечами:

– Если будущее – за Константином и его дружками, мне все равно здесь не жить.

– Не забывай, что ты лишь недавно прошел курс, – с беспокойством сказал Феттерлинг. – И действуешь с излишней поспешностью. А мне не слишком-то по нутру выгонять человека из его берлоги. Можем отложить пари, пока...

– Отложить... – проговорил Понпьянскул. – Вот в чем наше проклятие – всегда мы все откладываем на потом... И это когда молодые вгрызаются, впиваются в каждый год так, словно не было никакого «вчера»... Нет, регент, я подтверждаю пари.

Он протянул Феттерлингу руку.

– Заметано! – Ладошка Понпьянскула утонула в лапище Феттерлинга. – А вы вчетвером -свидетели.

– Я отправляюсь с ближайшим кораблем, – сказал Понпьянскул, поднимаясь. Его зеленоватые глаза лихорадочно блестели. – Мне нужно приготовиться. Очаровательный праздник, Мавридес.

– Спасибо, сэр, – ошарашено ответил Линдсей. – Шляпа ваша, я думаю, у робота.

– Я должен поблагодарить хозяйку.

С этими словами Понпьянскул покинул веранду.

– Совсем чокнулся, – сказал Феттерлинг. – После этой новой процедуры у него крыша съехала. Впрочем, бедняга никогда не отличался стабильностью...

– Какую процедуру он проходил? – прохрипел Фецко. – На вид в нем столько энергии...

– Из непроверенных, – улыбнулся Росс. – Он не может позволить себе зарегистрированной процедуры. Я слышал, он договорился с человеком побогаче и предоставил себя для эксперимента. И они поделили расходы.

Линдсей глянул Россу. Тот спрятал лицо, поднеся ко рту канапе.

– Рискованно, – сказал Фецко. – Потому-то молодые нас еще и терпят. Мы берем их риск на себя. Расчищаем им путь. Отсеиваем негодные процедуры... ценой своих жизней.